6

Вот выхожу я в сад княжеский, вся в думах тяжёлых. Солнышко на небе блестит, что блин в печи масляный, птички сладко поют, да пчёлы жужжат в трудах своих вечных. Только не ведаю я, как мне избежать участи страшной. Стать одной из наложниц безмолвных да бесправных, князю на утеху и на усладу. Вот иду я, размышляю: не помог Рогнеде ни жених её суженый, ни змей-искуситель хитрый, всё равно она в полон к Владимиру попала, и теперь он её земли пашет. А уж мне, сиротинке одной-одинёшеньке и подавно несдобровать… некому за меня заступиться, словечко замолвить, отпор князю сластолюбивому дать… Вот иду я по саду зелёному, меж деревьев густых, да вдруг слышу голос ласковый: – Здравствуй, Забавушка, здравствуй, моя красавица. Давно я тут стою у яблоньки, давно тебя поджидаю… Испугалась я: кто ещё по мою душу здесь? Бежать хочу, да вдруг выходит из-пол веток молодец красоты неписаной, да за ручки белые меня хватает: – Не пужайся, моя малинка сладкая. Не обижу я тебя, моя ягодка. Поджидаю я тебя тута, хочу с тобой наедине поговорить. Сам такие речи ведёт, а меня яблочком спелым угощает. Беру я в ручку алое яблочко, да надкусываю его бочок сладкий. – Кто ты, добрый молодец? – зарделась я вся от его речей ласковых, да от взглядов дерзких. – И откуда знаешь, кто я такая? – Алёша Попович я, из дружины княжеской. Знай, давно я тебя заприметил, давно по тебе тоской исхожу молодецкой. Ни спать, ни есть не могу, пока тебя вновь не увижу. Мила ты мне и люба, Забавушка, об одной тебе все думки мои, – так он речь ведёт, и ручки мои всё крепче сжимает. Аж сердечко у меня сладко в груди забилось. Смотрю я на Алёшу Поповича: и статный он, и лицом бел и чист, и очи синие, как само небо лазоревое. Уста – сладкие как мёд, так и тянет к ним поцеловать, бородушка курчава, а сам меня прочь не пущает и всё ближе ко мне тянется… – Подь ко мне, Забавушка, подь ко мне моя зазнобушка, – шепчет мне на ушко жарко, аж млею я от речей его ласковых. Да только помню я наказ князя: быть ему моим первым молодцем, кто в ворота девичьи мои войти должен. А ослушайся я его, несдобровать мне, помню я, как с Рогнедой он обошёлся, а со мной ещё пуще того будет. А Алёша Попович знай всё приговаривает, да всё крепче меня к сердечку своему прижимает: – Только разик дай мне твои уста девичьи поцеловать, ничего мне более от тебя не надо. Не могу я его жару молодецкому противиться, разомлела от солнышка да от удали его горячей: глазки прикрыла, губки выставила, чую, как дышит он тяжело да жарко, вот лобзает он мои уста алые, таю я, как свеча восковая в объятиях его сильных да страстных, а не то, что в цепких да мерзких лапах своего дядюшки. – Будь со мною, Забавушка, будь со мною, моя любушка, – молит меня Алёшенька, ручками своими тело моё мнёт да обминает. И так хорошо мне от его ласк, да боязно. Ибо суждено мне стать чужой женой, за королевичей заморских сосватанной. – Не могу я, Алёшенька, не могу я, соколик ясный, – отвечаю я добру молодцу, а самой слёзы очи жгут горючие. – Ждёт меня в терему своём высоком князь Владимир, чтобы сосватать меня за мужа подряхлее да понемощнее, а самому ко мне в постель шастать. Велел он пир горой закатить сегодня, всех царей немецких позвать, и сказано мне выбирать, кого захочу, да только все они порченные да непотребные для ложа супружеского. – Знай, моя любушка, не оставлю я тебя в беде, – молвит мне Алёшенька, в губки меня снова целует жарко, так, что аж хоть по венам течёт моим медами сладкими, томно тянет в ножках и промеж ляжек моих. – Как напьются все на пиру том пьяные, как закатится солнышко за гору, а на небушко месяц выглянет, ты скажи своему дядюшке, что дурно тебе стало и шумно, и надобно тебе в сад выйти прохладой надышаться. Тут-то я и буду ждать тебя на ретивом коне, посажу к себе в седло и умчу в земли далёкие, где мы будем с собой жить долго и счастливо душа в душеньку. Слушаю я речи его ладные, и покойно мне на душе становится: верю я Алёшеньке, верю, что не обманет меня добрый молодец. Увезёт меня от полона да женихов дрянных, станет мне настоящим мужем и опорой. Да только страшно мне, что накажет нас мой дядюшка, не сойдёт нам с рук такая дерзость великая. – А коли поймают нас, Алёшенька? Не жить нам на белом свете боле! Жесток и горяч князь Владимир для изменников! – Ничего не бойся, моя Забавушка, есть у меня заговор великий. Как только выйдешь ты ко мне в сад, я подмену отправлю в терем к князю, пока он разберётся спьяну, что не ты это, нас уже и след простыл! Страшно мне, да больно красив лицом и станом Алёшенька, больно жаркие речи мне сказывает, да больно сладко меня целует. Коли это и есть любовь заветная – быть ему моим суженым, не достанусь я ни царям заморским, ни злому да похотливому князю Владимиру. Нету мочи у меня с Алёшенькой расстаться, да надобно мне в терем идти да на пир собираться. Захожу я в светёлку девичью, зовут меня мамки да девки одеваться-прихорашиваться, ведут меня в баньку жаркую, чтобы помыть моё тело белое. Снимают с меня юбки, сарафан да рубаху, окатывают водицей на душистых травах настоянной, кладут меня на полати, да вениками шибко охаживают. Разморило меня, в сон клонит, голова мутная. Только вижу я, как заходит в баню бабка Ведана, раздвигает мне ножки белые…