Глава 12

За двенадцать часов до событий в последней главе

Громов искривил губы в усмешке, вдохнул полную грудь воздуха и вышел из машины. Некоторое время они с Максом смотрели друг другу в глаза. Пристально, не отводя взгляда. Когда они виделись в последний раз? Чуть меньше года назад? В тот день Громов попросил больше не приезжать, тогда казалось, что так будет правильно. Дима терпеть не мог слабость, а именно таким он был тогда — слабым, немощным и совершенно беспомощным.

Даже не видя лица друга, его движений, линии поведения, Громов чувствовал чертову жалость в глазах Макса. И эта жалость убивала. В двадцать восемь он — молодой мужчина — стал калекой, ничтожеством, неспособным даже самостоятельно облегчиться. Не говоря уже о том, что долгие месяцы он видел одну лишь непроглядную, беспросветную тьму.

Сначала он верил, искренне верил, что зрение вернется, ведь он выжил, черт возьми, выжил и остался в своем уме, но время шло, дни перерастали в недели, недели — в месяцы, а надежды безнадежно таяли. В конце концов, он окончательно смирился со своим положением, смирился с бессилием и инвалидностью. Во всяком случае, так было лучше для всех.

Макс вышел из оцепенения первым, поджал губы, сглотнул шумно и сделал шаг к лучшему другу. Последовали крепкие дружеские объятия и скупые мужские слезы скатились из глаз друзей.

— Ладно, хватит, — прохрипел Громов, похлопав друга по плечу. — В дом-то пустишь? — он улыбнулся и кивнул на приоткрытую калитку в воротах.

— Пойдем, — кивнул Макс, не задавая вопросов.

— Катя?

— Их нет, они на даче, у родителей.

«У родителей».

Сколько он их не видел? Не позволял, даже мысленно не допускал встречи. Матери не стоило видеть его таким, да и отцу, впрочем, тоже. Они рвались, конечно, мать наверняка сходила с ума, но так было нужно. Видеть, как твой ребенок медленно превращается в ни на что не способный овощ… Дима этого не хотел. Мать с отцом, конечно, не смирились, во всяком случае, не сразу, они приезжали, топтались за закрытой дверью и каждый раз уезжали ни с чем. Лишь однажды Дима сдался, потому что слышать слезы матери стало невыносимо.

Это был их первый и последний разговор, так решил сам Дима. Он взял с них слово: все случившееся останется в той холодной, безжизненно белой палате. Разговор выдался тяжелый, мать плакала, отец едва держался, а Дима, он просто думал о том, насколько бы всем вокруг было проще, не переживи он эту долбаную операцию. Они бы переболели, смирились и со временем отпустили.

— Она ничего не должна знать, — прошептал он, прикладывая неимоверные усилия, чтобы произнести какие-то несколько слов. — Ни-че-го.

— Она тебе этого не простит, — мать коснулась его руки, обхватила пальцами холодную ладонь.

— Она и не должна, мам, так будет лучше, — он бы усмехнулся, да мышцы почти не слушались.

— Ты не прав сейчас, Дим, ты живой, а это главное, понимаешь, живой.

— Хватит, мам, все мы прекрасно понимаем, что это не жизнь, и это мой выбор. Я не из жалости к себе это говорю, просто это факт.

— Она имеет право знать, — рядом послышался голос отца.

— Она имеет право жить, нормально жить. Какая ее ждет жизнь со мной? Мам, пап, очнитесь, я даже пошевелиться толком не в состоянии, я слеп, как крот и я хожу под себя, вы всерьез думаете, что ей это нужно? Я уже достаточно натворил, когда посмел ее коснуться, вы хоть представляете, как сильно я себя за это ненавижу?

— Дим.

— Всё, хватит, я сказал, — он понимал, что обижал их, понимал, что причинял боль, но так будет лучше для всех.

— Ты идешь? — из болезненных воспоминаний Димы выдернул голос друга.

Тряхнув головой, мужчина тяжело вздохнул, наполняя легкие кислородом. В груди нещадно жгло и вновь появилось желание сдохнуть. Жизнь та еще сука.

— Да.

Ступив на порог дома Деминых, Дима осмотрел уже знакомую ему обстановку. Здесь ничего не изменилось за те два года, что Дима отсутствовал. Спешно разувшись, мужчина проследовал на кухню. Макс тем временем молча открыл холодильник, достал из него закуски и выставил на стол. Следом, из небольшого навесного шкафа, выполняющего роль мини-бара, вытащил бутылку водки и две рюмки.

В ход пошли одна, вторая, третья. Макс деликатно ждал, а Дима не спешил начинать разговор. Он просто не знал, с чего начать и что говорить. Он даже не знал, почему, собственно, приехал именно сюда, в дом лучшего друга. Просто отключился, давил на педаль газа до тех пор, пока не выехал за черту города.

Макс не выдержал первым.

— Ты приехал помолчать? — прервал он затянувшееся молчание.

— Я не знаю, зачем я приехал, — ухмыльнувшись, Дима достал из кармана сигареты и закурил, с каким-то извращенным удовольствием втягивая в лёгкие ядовитый дым.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — Макс кивнул на зажатую между пальцами Громова сигарету.

— Хуже уже не будет, — с горечью в голосе ответил Дима, отрешенно глядя в пустоту.

— И что собираешься делать дальше?

— Знаешь, я каждый день наблюдал за тем, как она выходит из офиса, садится в машину и едет домой, — Громов заговорил, продолжая смотреть в одну точку, будто не Максу отвечал, а сам с собой диалог вел, — ехал за ней, думал, как сильно она изменилась. Ты знал, что это я когда-то научил её водить? — выдохнул облако густого дыма, Громов снова усмехнулся. — Ей только исполнилось восемнадцать, и она чуть не расхреначила мою тачку, — он засмеялся, правда, смех его больше напоминал скрип старой, полуразвалившейся двери.

— Гром, ты сопли пожевать пришел? И да, естественно, я знал.

— Просто чего-то вспомнилось, — улыбнулся натянуто, — она снова водит, сама.

— Давно ты встал? — прямо поинтересовался Макс, он вообще никогда не отличался деликатностью. Да и зол был, должно быть, имел на то полное право.

— Впервые чуть больше трех месяцев назад, — равнодушно ответил Громов.

— А прозрел?

— Полгода назад.

— И все это время молчал?

— Что ты хочешь от меня услышать? Что я, по-твоему, должен был делать? Орать от радости и звонить всем подряд, смотрите, я снова вижу и больше не сру под себя?

— Хотя бы так.

— Я не был уверен, что это не временное улучшение перед окончательным концом. Знаешь, есть в медицине такое состояние… — он остановился, нахмурился, словно силясь вспомнить, — черт, я опять забыл это заумное название, суть в том, что человеку внезапно становится легче, кажется, что все самое страшное уже позади, а потом организм отказывает, и наступает внезапный конец. Так вот, никто не был уверен, что я пойду на поправку, каждый день я думал, что вот-вот отдам Богу душу, а он чего-то не захотел ее забирать.

— Ты здесь уже две недели, что мешало тебе приехать раньше?

— Следил? — Дима откинулся на спинку стула и сделал еще одну затяжку.

— За Юлей, — кивнул Макс, — сложно не заметить хвост.

— Я видел, что ее охраняют.

— Естественно, ее охраняют, она моя сестра.

— Почему она живет отдельно? — поинтересовался Дима.

В глубине души он, конечно, знал ответ. Все из-за него, все, черт возьми, из-за него.

Если бы тогда, почти три года назад он не сорвался, не позволил себе больше, чем следовало, Юле не пришлось бы испытать эту разрушительную, скручивающую внутренности боль. Ее чувства, какими бы сильными они ни были, со временем бы угасли, разбившись о твердую стену его к ней «безразличия». Все было бы иначе.

— Потому что она так решила.

— А Тойский? — каждое слово давалось ему с трудом, словно глотку раскаленным свинцом наполнили.

— А что Тойский?

— У них серьезно? — силясь, выдавил из себя Дима.

— Можешь спросить об этом ее, — не без ехидства в голосе оборонил друг.

— Выключи козла, я прекрасно понимаю, как сильно в глубине души ты меня ненавидишь, поверь, я и сам прекрасно справляюсь.

— Не неси чушь, — разлив по рюмкам прозрачную жидкость, Макс опрокинул еще одну стопку. — Ты обосрался, Гром, сильно обосрался, но я никогда тебя не ненавидел. А насчет отношений Юли с Игорем, я в них не лез, мне тебе ответить нечего. Так уж вышло, что сестренке нелегко общаться с семьей, мы ее выбор стараемся уважать.

Дима слушал, молча таращась в стену за спиной Макса и медленно задыхался. Нечего ответить, как же. Все он знал, просто старался сгладить углы. Да и разве не этого хотел сам Громов? Разве не хотел он, чтобы Юля продолжала жить, чтобы его забыла? Она и продолжила. А он всего лишь болезненное прошлое, человек, принесший ей лишь разочарование и бесконечную боль. И правда, зачем он приехал? С какой целью? На что надеялся? Вымолить ее прощение? Что-то исправить? Смешно. Господи, как же убого это звучало даже в его собственных мыслях.

Лучшее, что он может сделать для нее — никогда не появляться в поле ее зрения. Дать ей возможность быть счастливой. А он… Да к черту.

— Я тебя понял, ладно, я, пожалуй, поеду.

— Поедешь?

— Да, Макс, — Дима уже было поднялся на ноги, когда адская вспышка боли пронзила голову и парень, не удержавшись, рухнул обратно на стул.

Перед глазами все поплыло, потемнело, грохот собственного сердца отдавался в ушах. Схватившись за голову, Дима приказал себе дышать, стараясь сосредоточиться на воспоминаниях о Юле. Это всегда помогало, ее улыбка перед глазами действовала лучше всякого обезболивающего.

— Гром, — сквозь шум в ушах, Дима расслышал обеспокоенный голос Макса.

— Нормально, все хорошо.

— Я вызову скорую.

— Не надо, сейчас пройдет, — отмахнулся Громов. Боль и в самом деле начала отступать, а сознание проясняться.

— Часто с тобой такое?

— Больше месяца не было, все нормально со мной.

— Надо провериться. А если…

— Не если, — раздраженно произнес Дима, — хватит, в моей башке ничего нет, там чисто.

— Ладно, не нервничай.

— Перестань, всё, Макс, мне пора, засиделся. Извини за то, что без приглашения, как-то само получилось.

— И что дальше? Просто уйдешь?

— А ты предлагаешь остаться? Прекрати, Макс, я давно уже здесь лишний. Все нормально, с моста прыгать я не стану. Для чего-то же я выжил, — выплюнул Гром.

— Дим…

— Не надо, — Громов собирался было попрощаться с другом, но на этот раз его остановил сам Макс.

— Погоди минуту, — похлопав Диму по плечу, Макс вышел из кухни.

Отсутствовал друг не менее пяти минут, а когда вернулся, бросил на стол плотную синюю папку.

Недоуменно взглянув на друга, Дима, не задавая вопросов, открыл папку и оцепенел, забыв, как дышать. С фотографии напротив на него глядел он сам. Только лет так на двадцать пять моложе. Светловолосый, измазавшийся в шоколаде мальчишка, сидел на коленях у Юли и счастливо улыбался.

— Какого…

Громов моргнул несколько раз, тряхнул головой и прищурился. Выглядел он так, будто приведение увидел. Мужчина в момент побледнел, на лбу его выступила едва заметная испарина, руки, удерживающие папку, задрожали, как у какого-нибудь пьяницы со солидным стажем. Глядя на фотографию, Дима все никак не мог понять, какого черта происходит.

Это шутка такая?

Так не смешно вовсе, жестоко. Мальчику на фотографии с виду было лет пять, не больше. Светлые волосы торчали в разные стороны, голубые глаза смотрели прямо на Диму.

Этого просто не может быть. Кто он? Откуда? И почему сидел на коленях у Юли? В голове Громова роились десятки вопросов, а ответов, увы, не находилось.

— Это что? — просипел Демин, прочистив горло.

— Скорее, кто, — усмехнулся Макс, усаживаясь напротив.

Отложив в сторону фотографии, Гром принялся перебирать находящиеся в папке документы. Опека, Юля оформила опеку над мальчиком по имени Михаил Кольцов. Здесь же была и копия свидетельства о рождении, в графе «отец» стоял красноречивый прочерк. Имя матери Диме ровным счетом ничего не сказало. Дальше в руки Громова попало свидетельство о смерти. Значит, мать мальчика погибла. Дима еще раз прочел имя женщины. Кольцова Арина Михайловна. Нет, это имя совершенно точно не было ему знакомо. А может, последствия операции сказались на части его памяти. Документы ясности не прибавили, скорее, наоборот, вопросов стало больше.

Как мальчик оказался у Юли? А главное, почему малыш так сильно похож на него? Нет, где-то глубоко внутри, безусловно, зарождались определенные мысли, но Громов совершенно точно не хотел их допускать. Не мог же в самом деле мальчишка быть его, Димы, сыном? Громов всегда предохранялся, сколько себя помнил. Лишь однажды ему снесло крышу настолько, что о защите он подумал в последний момент. Страсть и желание обладать той, что любил больше собственной жизни, сыграли с Димой злую шутку. Только с Юлей, только с ней, всего один раз он не озаботился защитой. Одна ночь, одна-единственная ошибка, ставшая началом конца.

— Гром, — голос друга вырвал Диму из размышлений.

Дима поднял глаза, с какой-то необъяснимой тоской взглянул на друга. Душу рвало на части, хотелось кричать, да крик где-то посреди горла застрял. Стало душно, воздух вокруг потяжелел, сделался густым, липким. Или все это лишь плод больной фантазии Громова? Мужчина выжидающе смотрел на лучшего друга, не в силах задать один-единственный вопрос. Вопрос, ответ на который с этого момента разделит его жизнь на «до» и «после».

Макс говорить не спешил, то ли ждал, пока Громов сам решится спросить, то ли слова подбирал, думал, как бы тут помягче.

— Я так понимаю, тест ты уже сделал? — наконец первым заговорил Громов.

Ответ на свой вопрос он знал, просто хотел услышать его от Макса. Чтобы убедиться, чтобы в очередной раз понять, какая сука жизнь и как больно она может бить, вновь и вновь нанося безжалостные удары. Диме показалось, будто в эту секунду по нему катком проехались.

— Сделал, — не стал лукавить Макс.

— И?

— Что «и», вероятность родства не исключена, но нужен материал предполагаемого отца.

— Отца, — шепотом отозвался Дима.

Происходящее напоминало какой-то совершенно абсурдный, уму непостижимый бред сумасшедшего. Идиотский сценарий дебильной мыльной оперы. Спустя столько лет, пройдя через свой собственный ад, узнать, что, возможно, все это время у тебя был сын. Дима мечтал о сыне когда-то давно, наблюдая за одной белокурой девчонкой, представлял, как эта девчонка будет носить его фамилию и его ребенка.

Судьба распорядилась иначе.

Стиснув челюсти до зубовного скрежета, Дима вновь перевел взгляд на фотографию. Сама судьба над ним насмехалась. История, достойная экранизации. Юля, его девочка, его жена теперь воспитывала его сына. Сына от другой женщины.

Нарочно не придумаешь.

В очередной раз приказав себе дышать, Громов устало провел ладонью по лицу, прикрыл глаза, глотая вставший в горле удушливый ком. На глазах мужчины выступили и тут же исчезли скупые слезы.

Сейчас он отчетливо понимал, что вновь причинит боль той, что была для него целым миром. Он пожелал ей счастья тогда, два года назад, моля бога, чтобы она справилась, пошла дальше. Начала новую счастливую жизнь, жизнь, в которой ему, увы, не было больше места.

Но судьба та еще сука.

— Что будешь делать? — сухо поинтересовался Макс.

— Издеваешься?

— Отнюдь, — друг был предельно серьезен. — Я все понимаю, Гром, но…

— Понимаешь? — Дима злобно оскалился, не выдержал. — Ты когда-нибудь любил так, что задыхался, захлебывался своей болью, собственным бессилием? Смотрел на ту, что любил больше жизни, понимая, что она никогда не будет твоей? Ты когда-нибудь касался той, что любишь, заранее зная, что каждый раз может стать последним? Нет? Тогда что ты можешь понимать? Ты ни хрена не понимаешь! — стукнув по столу, Гром с силой стиснул челюсти.

— Дим…

— И знаешь, что самое поганое? После всего дерьма, после всей боли, что я ей причинил, я выжил, чтобы что? Снова разрушить ее жизнь? Здравствуй, Юль, я пришел спустя два года, чтобы познакомиться с сыном, о котором знать не знал?

— Ты всегда можешь рассказать ей правду.

— Нет, — резко отрезал Дима.

— Гром…

— Я сказал нет!

— Однажды она все равно узнает.

— Хватит, у нее теперь своя жизнь, я мешать ее строить не буду.

Мучительная боль разрывала душу на части, одно за другим перед глазами воскресали воспоминания из прошлого. Кровь, так много крови, и его девочка. Он никогда не забудет ее истошный стон и душераздирающие рыдания. Ее боль невидимым клеймом навсегда отпечаталась в его памяти. Нет, больше он этого не допустит.

— А мальчик?

— Я не откажусь от сына, если ты об этом.

— Значит, остаешься? — заключил Макс.