Глава 40

— Расскажи мне все, — помолчав некоторое время, попросила Юля.

— Юль…

— Дим, все, — твердо повторила Демина, — я хочу знать все.

Юля понимала, что ворошит прошлое, но ей необходимо было знать. И услышать полную версию произошедшего она хотела от Громова. Лично.

— Зачем? Это что-то изменит? — поднявшись с кресла, онсделал несколько шагов и опустился на кровать.

Некоторое время Дима молча смотрел на Юлю, в полумраке комнаты пристально вглядывался в ее глаза, ровно до тех пор пока Юля не продолжила говорить.

— Потому что мне это нужно, потому что мы не сможем двигаться дальше, пока…

— Я понял, Юль, — он прервал ее на полуслове, — я расскажу.

Юля кивнула, всецело превратившись в слух. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим, прерывистым дыханием и едва слышными ударами сердец.

Дима все никак не решался начать рассказ, будто подбирая слова несколько раз тяжело вздохнул, посмотрел куда-то в сторону, поджал губы.

— Когда ты узнал? — на помощь пришла Юля.

— Почти сразу после того, как впервые тебя поцеловал, — тихо заговорил Громов.

— Тогда ты уехал…

— Уехал, потому что иначе сорвался бы и увез тебя к чертовой матери раньше времени, — улыбнулся Громов, вспоминая тот вечер, — мне нужно было успокоиться, разобраться с делами, а тебе необходимо было подрасти.

— Я была совершеннолетней, — напомнила Юля.

— Ты была совсем малышкой, — продолжая улыбаться, возразил Дима, — тебе учиться нужно было, Юль, я не хотел отнимать у тебя лучшие годы жизни.

Не зная, что ответить на это откровение, Юля отвела взгляд и прикусила губу.

— Впрочем, я бы все равно не продержался, я это знал, — вдруг добавил Дима, — и я принял решение, — он снова улыбнулся, — Макс догадался сразу, а потом… потом я узнал об опухоли. Знаешь, такая маленькая дрянь, и окажись она в другом месте, ее бы просто удалили. Все началось с ухудшения зрения, я думал, что просто устал, переработал, а оказалось.

Дима замолчал, поморщился, сжимая пальцами переносицу.

— В общем, от операции пришлось отказаться сразу, — он посмотрел на Юлю, будто обдумывая, стоит ли продолжать, а потом, словно оправдываясь, добавил: — я лечился Юль, не собирался сдаваться вот так сразу, но…

— Но?

— Все как в дебильном кино получилось. Лечение не помогало, а эта дрянь начала расти, медленно, но она росла. Тогда я понял, что все.

— Но трахать все новых баб тебе это не мешало, — не сдержавшись, обиженно произнесла Юля.

Дима на столь неожиданное даже для самой Юли заявление только тяжело вздохнул.

— Это не так, да и было всего несколько раз, по пьяни, — он покачал головой и уставился куда-то в стену.

— А то я не помню, сколько их вокруг тебя вилось, какие хочешь, только выбирать успевай.

— Ты видела то, что должна была видеть, — он выдохнул и зажмурился на секунду.

— Что? Громов, ты сейчас… — очередная волна возмущения прокатилась по телу Деминой, — Миша с луны свалился?

— Миша… Юль, ты ведь, и сама уже все поняла.

Юля было собиралась возразить, но так и не нашлась, что сказать. Поняла, конечно. Родная мать мальчика была почти копией Юли. И такое бывает.

Все могло быть иначе, все… Нужно было лишь говорить, не молчать, не скрывать истинные чувства, а говорить. Покачав головой, Юля смахнула одиноко катящуюся по щеке слезу.

— Юль…

— Все нормально. Что было дальше?

— Дальше я сорвался, увидел тебя в коридоре и больше не смог, а утром ты сбежала. Потом беременность.

— Которая тебя не обрадовала.

— Это не так, и я уже не раз об этом говорил. Ребенок от любимой женщины, ты серьезно считаешь, что я был ему не рад? Что я его не хотел? Юль, я не знал, сколько мне осталось, да я в любой момент мог… Я жил с приступами дичайшей головной боли, каждый раз, просыпаясь с утра, боялся открыть глаза и увидеть темноту, я только об одном просил, просто дожить до момента… — он не договорил, остановился внезапно, продолжая смотреть в стену, — ты спросила как-то, помню ли я как вел себя? Плохо, Юль, я старался, как мог и с каждым днем понимал, что становится хуже, а потом случился выкидыш… — тут он повернул голову и посмотрел в блестящие от слез глаза Деминой.

Она молчала, позволяя ему перевести дыхание и продолжить.

— Думаешь, я не понимаю, что это моя вина, и как сильно ты меня за это ненавидишь, как сильно винишь.

На этом моменте Юля открыла рот от удивления.

— Я…

— Понимаю Юль, и не знаю, что сказать, чтобы… нет таких слов, — он усмехнулся, потирая рукой лоб.

— Я не винила тебя в том, что потеряла его, — вдруг неожиданно громко даже для самой себя, воскликнула Юля, — замерзшая беременность это… — она вздохнула, — я винила тебя за то, что ты ушел, и… Да, я понимаю, что ты… ты был болен и, наверное, этим можно оправдать твое исчезновение, наверное, ты руководствовался логикой и в самом деле считал, что так лучше, но ты лишил меня выбора и оставил в тот момент, когда хотелось умереть, потому что я его потеряла, понимаешь, единственное, что связывало меня с тобой, вот этот… Эту крохотную жизнь, продолжение тебя, и мне было плевать на то, что у тебя не было чувств, плевать на то, что женился ты на мне из чувства долга, плевать на то, что ты не любил…

— Я любил, и женился не из чувства долга.

— Что было дальше?

— Что?

— После того, как ты ушел.

— Была операция, практически не имевшая шансов на успех, твой брат оказался очень настойчивым, нашел психа, согласившегося взяться за мой случай.

— И?

— Опухоли больше не было, зато были осложнения. Я не буду вдаваться в подробности, Юль, достаточно того, что в состоянии полуовоща я находился больше года.

— Ты обещал рассказать все, — напомнила Юля.

— Я рассказал все, что ты хочешь еще услышать? Что слепой, как крот я срал под себя? Что каждый день надежда на улучшение угасала, что все, о чем я мог думать — это ты. А потом, когда я окончательно потерял всякую надежду, когда смирился… Все как в дебильном кино. Прошлое я исправить не могу, Юль, но могу попытаться создать будущее.

Юля молчала, поджимая губы и не зная, куда деть руки, нервно комкающие края водолазки.

«Слепой, как крот» — набатом билось в голове.

Господи, как же все так вышло? Почему ни один из них не сумел сделать шаг, сказать самое важное, довериться? Столько времени, столько боли и слез.

Она не заметила, как тихо всхлипнула, а потом, не ожидая от себя ничего подобного, сама потянулась к Диме. Внутри зародилась какая-то совершенно больная необходимость просто коснуться, просто убедиться в его присутствии.

А дальше, водоворот чувств закрутил обоих, не позволяя сделать вдох.

Жадные поцелуи терзали губы, воздуха не хватало, а комната, казалось, трещала от скопившегося напряжения. Говорить Юля больше не могла, и не хотела, ей просто нужно было переварить сказанное. Руки девушки сами потянулись к футболке Громова, вскоре та полетела в сторону, а следом и одежда Юли.

Потом, все потом.

— Прости, слышишь, я больше никогда… — срываясь, шептал Громов, покрывая поцелуями каждый миллиметр на лице Юли.

А она лишь хватала ртом воздух, сдавленно постанывая от каждого жесткого толчка. Дима будто с цепи сорвался, двигался в ней с какой-то совершенно ненормальной скоростью, грубо впиваясь пальцами в бедра девушки, словно пытаясь что-то доказать, заклеймить. И эта одержимость, эта сладкая и в то же время мучительная боль лишали Юлю рассудка, вынуждая стонать громче, царапать оголенные мужские плечи и впиваться зубами во влажную, солоноватую от пота кожу на шее.

— Маленькая моя, самая любимая девочка, — было последним, что услышала Юля, прежде чем ее накрыло очередной волной бесконечного удовольствия. Содрогаясь в горячих объятиях Громова, она чувствовала, как текут по щекам слезы, а сердце сжимается до размеров крохотной песчинки.