Глава 34

Лиля

Я смотрела на стену своей палаты, игнорируя любые попытки заговорить со мной. Не обращала внимания ни на медсестру, пытавшуюся уговорить меня пообедать, ни на бабушку, цыкающую от недовольства совсем рядом. Наплевать, не хочу. Просто оставьте меня одну сейчас.

«С этого дня ты заканчиваешь свою идиотскую беготню по подворотням. Никаких больше сенсаций, громких дел, погони за преступниками. Ты меня поняла?»

Смаргиваю подступившие к глазам слезы и плотнее зарываюсь в больничную подушку. В нос попадает запах чистого, свежего постельного белье.

— Лиль, он успокоится. Просто перенервничал парень, тебе бы понять его, — бабушкин голос сочится сочувствием, но мне почему-то от этого сейчас не легче. Она кладет руку поверх одеяла, которым я накрылась с головой и лежу вот так уже больше часа…

— Лилечка…

— Ты ведь также думаешь? — выдыхаю тихо и бабушка замолкает. А я пытаюсь проглотить ужасный ком в горле, потому что до меня доходит осознание произнесенных Амиром слов.

«Ты не журналистка, Лиля. Ты просто капризная, глупая и совершенно неуправляемая девчонка, привыкшая беспечно относиться к собственной жизни»

Первый всхлип в очередной раз заставляет медсестру вздохнуть рядом, а бабушка подскакивает со своего стула.

— Лиль…

— Ведь так, да? — я резко откидываю одеяло и приподнимаюсь в постели, смотря на испуганное лицо бабушки сквозь пелену слез.

Пальцы до боли сжимают простынь, а медсестра суетится рядом. Что-то шепчет про успокоительные, но никто на нее не реагирует. Я просто смотрю в такие карие глаза и понимаю — да. Она тоже разделяет мнение Амира. Для них с мамой все выглядит именно так. Ни на что не годная внука и дочка, которая даже фотографировать нормально не умеет!

— Лиля, — чуть строже произносит бабушка, пытаясь взять контроль. Пытается выглядеть спокойной, однако ее ухоженные, красивые руки дрожат. Странно, когда я в детстве смотрела на них, мне казалось ничто не способно вывести мою бабушку из равновесия. А нет, оказывается может.

— Тебе нужно успокоиться и хорошенько подумать, — она делает жест рукой, за которым прослеживаю взглядом вновь до стены.

Интересно, они когда-нибудь бы мне сказали, что разочарованы во мне? Или молчали бы, пока вот такой «благодетель» не вздумал бы сообщить очередную правду-матку? Полагаю, да, по бегающим глазам моей бабушки видно.

— Хочу остаться одна. — тихо, но четко произношу, не желая больше разговаривать с ними.

— Цветочек…

— Я же сказала: хочу остаться одна! — чуть повышаю голос и добавляю металла в голос.

Этому трюку я научилась, как не смешно, у Амира. Его манера разговора с подчиненными по телефону — никогда не отмечала этих деталей. За маской беспечного дурачка всегда прятался холодный, расчетливый бизнесмен. Которого я, судя по всему, страшно позорю. Или расстраиваю и доставляю проблемы.

«Я поклялся тебе, что буду защищать тебя. Даже от самой себя. И если после этого ты будешь меня ненавидеть — мне плевать»

Меня или себя, Амир? Кого из нас ты защищаешь? Свою репутацию? Не хочешь связывать жизнь с рыжей ни на что ни годной дурочкой? И хочется, и колется: невеста хороша, ее лишь нужно немного подправить и подмять под себя. Всего делов-то.

— Лиль, ты сейчас себе голову надуришь всякой чушью, — снова пытается вмешаться в мои мысли бабушка, но я больше не желаю ее слушать. Закрываю руками уши, мотая головой. Чувствую сухие руки на своих, попытки отодрать мои ладони и достучаться до моего сознания. Отталкиваю ее в сторону, и удивленная бабушка едва не падает. Медсестра вовремя успевает подхватить, а я смотрю в ошарашенное лицо и злость буквально душит меня изнутри.

Ненавижу. Вас всех ненавижу. Тебя, маму, Амира.

Особенно его, ведь пока он не появился — я была счастлива. Была свободна, жила в своем идеальном мире, пусть даже лживом и неправильном. Доронов со своей глупой красивой улыбкой, мягким смехом отравил мои мысли и теперь я уже не знаю кто я.

— Не хочу тебя видеть, — прошипела бабушке, видя. Как она вздрогнула. Знала, что причиняю ей боль, но ничего поделать не смогла. — Никогда, уходи! И его с собой забирай! — крикнула с такой яростью, казалось стеклопакеты задрожали, готовые вот-вот рассыпаться на осколки.

Надо отдать моей бабушке должное. Она выпрямляется, поправляя халат и смотрит на меня прямо. Всего на секунду в моей голове мелькает сомнение, а от пристального взора хочется поежиться. Губы поджаты, голос тихий, вкрадчивый. И очень-очень спокойный.

— Когда успокоишься и хорошо подумаешь, то пожалеешь об этих словах, Лиль. Потому что, чтобы мы не делали — все это было ради тебя, — разворачиваясь на каблуках, выходит из палаты с гордо поднятой головой.

Как истинная леди — с достоинством, которому могла бы позавидовать сама королева. И стоит двери захлопнуться, истерика в очередной раз накатывает на меня, и я скрючиваюсь, утыкаясь носом в скомканное одеяло.

Сколько раз позже я пожалею о своих жестоких словах? Возможно умей мы заглядывать наперед, я бы десять раз подумала, допуская подобные мысли к своей голове.

— Лилия Дмитриевна, принести вам успокоительное? — мягкий голос медсестры врывается в бессвязный поток всхлипов и задушенных рыданий. Сил хватает только на то, чтобы кивнуть. Девушка выходит следом за бабушкой из палаты, а я падаю обратно на подушку и смотрю в светлый потолок, считая софиты.

Один, два, три, четыре, пять…

— Тук-тук.

Сколько я так пролежала? Ошарашенно поворачиваю голову и замечаю знакомый карий взгляд. Улыбка Миши — солнце посреди хмурого дня, особенно, когда он проходит внутрь и с любопытством оглядывает палату.

— Пустишь? Мне сказали можно тебя ненадолго потревожить, пока не уснешь, — он машет рукой, а в пальцах у него букет белых лилий.

Проследив взглядом от него до своей руки, осознаю, что медсестра успела вернуться и поставить капельницу. Через катетер медленно капает лекарство, а я даже не успела понять, когда мне ее установили. Настолько сильно погрузилась в свои мысли, что не услышала повторных мягких шагов.

— Привет, — слабо улыбаюсь, чувствуя легкую усталость и слабость во всем теле. Видимо снотворное начало действовать. Интересно, почему мне не ввели сразу шприцом? Наверное, решили дозировать.

— Принес тебе цветы, первый, видимо, до тебя не донесли.

Миша носится по палате, ища емкость под цветы. Затем выбегает, видимо прося у кого-то вазу и через несколько минут возвращается, гордо демонстрируя букет в прозрачном хрустале. Внутри плещется вода и эта дивная красота оказывается у меня на тумбе, прямо под рукой. Только ни смотреть на них, ни восхищаться ими не хочется от слова «совсем». Более того, при взгляде на них становиться невероятно больно. Будто кто-то в раз перекрыл кислород и сдавил сонную артерию, не давая крови поступать к мозгу.

— Первый? — шепчу тихо, протягивая дрожащие пальцы к нежным лепесткам, но рука безвольно падает на постель, подле которой садиться Михаил. Он кивает, хмуря брови и качая головой.

— Я утром заходил, но твой парень сказал тебя не беспокоить. Сегодня увидел его в ведре неподалеку от лифта. Видимо он у тебя ревнивый, — Серов слабо улыбается. А мне нисколько не смешно. Делаю вдох, хочется сказать что-то злое, но разум затуманен, мысли в голове путаются. Веки тяжелеют, но пока в сознании и замечаю, как Миша наклонился.

— Все нормально? Я беспокоился. Когда ты побежала за тем парнем. Мы с твоим другом едва успели, ты уже начала тонуть, — он морщит лоб, отчего меж бровей пролегает морщинка.

Странно, почему-то взгляд, брошенный в мою сторону сейчас кажется невероятно знакомым. Что-то неуловимое в чертах парня, будто вертится в голове. Наверное, у меня уже паранойя. Зачем я вообще об этом думаю? Забудь, Лиля, тебе же сказали, что расследование не для тебя.

— Да… спасибо, — с трудом сглатываю, пытаясь не заснуть, а Серов улыбается, отчего у самых уголков глаз собираются морщинки.

— Блин, ты такая отчаянная. Я правда очень испугался. Даже не думал, когда прыгал за тобой в воду. Только парня мы упустили…

Он продолжает говорить, а я снова поворачиваю голову к букету в вазе на тумбочке, разглядывая цветы. Интересно, как он узнал, что я люблю лилии? Наверное, исходил из логики моего имени, не иначе. Иногда парни бывают очень романтичными. И почему я не влюбилась в хорошего мальчика вроде Серова? Вместо Доронова, которому похоже доставила только проблем.

Мой айфон вибрирует рядом с вазой и непроизвольно тянусь к нему. Достать е получается — сил почти не осталось, кажется, будто сейчас опущу веки и засну вечным сном спящей красавицы.

— Это твой парень, — хмурится Миша, потянувшись к телефону и оглядывается на меня, вскидывая бровь. — Ответишь?

Ответить не успеваю, ибо в палату заходить Семен — глава службы безопасности Амира. Ну да. Ведь его меня охранять приставили. В темном взгляде мужчины ничего не отражает — ноль эмоций. Он кивает, осторожно интересуясь:

— Лилия Дмитриевна, вам что-то нужно? Попросить вашего гостя выйти?

Да, чтобы все меня оставили в покое.

— Ничего, — выдыхаю едва слышно и они с Мишей переглядываются. Мне кажется, будто Семен хмурится. Серов улыбается ему, а когда мужчина выходит, бормочет:

— Суровый дядька. Настоящий цербер семьи Дороновых, — хмыкает он, а я поворачиваю олову на подушке, подняв руку дабы убрать прядь волос и застываю.

Несмотря на затуманенный разум, притупленные чувства и эмоции, картина вспыхивает в памяти точно живая. То липовое видео с Жанной, которое я сотни раз прокручивала в своей памяти и пыталась понять происходящее. Раскладывала на кадры, восстанавливала каждую деталь и пыталась найти хоть какую-то зацепку, дабы восторжествовала справедливость для невинно убитой девушки, как я тогда думала. И много-много раз прогоняя эти страшные моменты в памяти, я вспоминала холодные глаза убийцы в маске, нижняя часть лица которого была скрыта.

А сейчас он смотрел на меня умиленным карим взором и хлопал длинными ресницами, стоило приподнять руку, закрывая часть его лица собственной ладонью в воздухе. Что это? Игра воображения? Фантазия на грани сна и реальности?

— Та рыжая девушка, которую ты пыталась сфотографировать. Ты говорила, что ее видела в клубе? — мягко спрашивает Миша, поднимаясь на ноги и убирая мою руку, кладет ее рядом, поправляя на мне одеяло. Старается не задеть воткнутый катетер, а я все больше ощущаю, как меня захватывает в тиски давящих стен палаты, ставшей вдруг такой маленькой.

Бросаю взгляд на капельницу, сглатывая сухость в горле от волнения. Все вокруг вертится: образы, мысли, видения, воспоминания. Пока Серов продолжает стоять рядом и молчать, ожидая моего ответа. Даже не пытается дотронуться, когда я приподнимаюсь, опираясь одной рукой в кровать.

Я пыталась сделать фотографию и его толкнули? Но толкнули ли? Человек, из-за которого я сюда попала, все время работал на него. Он всегда был незримо рядом, но держался в стороне от любых событий.

Казался добрым, милым, чутким человеком.

— Я не говорила о клубе, — выдохнула с трудом, собираясь остатки сил и пытаясь справится с собственной слабостью. Хватаюсь за тумбочку, отчего ваза опасно пошатывается. Моя рука пытается нащупать айфон, который вновь начинает вибрировать. Мне даже смотреть не нужно — просто знаю, что это Амир.

Михаил продолжает улыбаться, наблюдая за моими потугами. Он ничего не делает. Ни тогда, когда с тумбочки падает айфон и закатывается под кровать. Ни тогда, когда ваза летит следом, а прекрасный букет падает на пол в луже воды с осколками битого хрусталя. Делает шаг вперед лишь заметив, что я пытаюсь сползти с кровати. Мои пальцы бесцельно шарят по полу, натыкаясь на осколки, воду и цветки лилий, один из которых остается у меня в руке.

— Не подходи!

— Лиля, да брось, — мурлычет утробным довольным голосом, тихонько посмеиваясь. — Я лишь пытаюсь тебе помочь.

Мы встречаемся взглядами, и я снова вижу этот холодный, расчетливый блеск в его взоре. Из горла вырывается всхлип, пока Серов подхватывает меня, удерживая руками. Бросает взор на цветы, чтобы снова посмотреть на меня.

— Ты знала, что белые лилии многие народы с незапамятных времен связывали с непорочностью, невинностью и чистотой. А древние египтяне считали, что эти цветы выражают кратковременность жизни, свободу и надежду.

Я пытаюсь дернуться, но все конечности будто онемели. Почти не чувствую ни рук, ни ног. Все тело будто погружено в вату, оно меня практически не слушается. Едва могу ворочать языком, а сил практически не осталось.

— Лилия — цветок непорочных девственниц, символ воскресения и чистоты. Он часто используется на могилах женщин. Использование лилий при погребении символизирует восстановление непорочности души в смерти, — я всхлипываю сильнее и чувствую, как соленая слеза катиться по щеке. Михаил большим пальцем стирает ее, убирая нависшие волосы с моего лица.

— Ну-ну, не плачь, — голос мягкий, обволакивающий. Где-то вдалеке слышится тихая вибрация айфона, по которому до меня хотят отчаянно дозвониться.

— Ты мне правда нравишься, Лили, — мурлычет в ухо этот подонок, касаясь его губами. — И мне жаль, что приходится причинять тебе боль. Но Доронов сам виноват, он должен понести наказание за грехи своего отца. Не волнуйся, милая, если все пойдет по плану — это закончиться очень быстро.

Прости меня, Амир. За то, что думала о тебе так плохо. За то, что многого не сказала, или говорила неправильные слова. Бабушка была права. Я очень-очень сильно жалею.

В моем ускользающем сознании проноситься картинка: Семен пытается бороться с кем-то, но люди, напавшие на него, не дают ему никаких шансов. Наверное, он пытался меня спасти. Его вытаскивают из палаты в коридор, откуда слышаться крики и звуки пожарной сирены, а меня подхватывают на руки, поднимая в воздух. Я успеваю только повернуть голову в сторону постели, под которой находится телефон. Мелькает знакомая медсестра, быстро подхватывающая букет и часть разбитых осколков.

— Убери тут все. Видео с камер ваши программисты подотрут, так что можешь не бояться, — голос Серова доноситься будто издали. Он крепче сжимает руки, держа меня на весу и шепчет, склоняясь ко мне:

— Когда мы приедем, Лиля, я расскажу тебе всю правду. Обещаю.

Темнота накрывает меня вместе с угасающей мыслью. Разжимаю ослабленные пальцы и смятый цветок падает, затоптанный в суматохе убегающих сотрудников клиники. Найдет ли его Амир? И главное, сможет ли понять подсказку?