Глава сто двадцатая

Сумасшедшая

Прежде чем вернуться домой, заезжаю в кондитерскую, проверяю, все ли в порядке и беру пару морковных мини-кексов с дропсами из черного шоколада. Бармаглотина сладкое не очень жалует и следит за тем, чтобы в его строгом ЗОЖном питании все было рассчитано и пересчитано. Но иногда на завтрак любит схомячить какую-то «почти_здоровую вкусную хрень», так что этот десерт — прямо для него.

Заворачиваю все в несколько слоев бумаги, чтобы довезти еще теплыми, и рву домой, надеясь застать своего зверюгу еще в постели.

Но, стоит открыть дверь, и в ноздри ударяет запах поджаривающегося омлета.

Точнее, омлета, который не успел вовремя сбежать со сковородки.

Скидываю кеды и потихоньку крадусь на кухню, прижимая сверток к груди, чтобы бумага не шелестела.

Бармаглотина стоит около плиты и усердно пытается соскрести со сковородки остатки пригоревшего омлета. То, что лежит рядом на паре тарелок, выглядит вполне съедобно, но больше напоминает гору яичных ошметков, если бы какой-то шутник сунул в омлет петарду.

Бармаглотина озадаченно скребет бритый затылок.

Тяжело вздыхает, лезет в телефон. Что он там собирается гуглить? Как отдраить сковородку за пять минут?

Я и хотела бы постоять так еще немного, понаблюдать за зверюгой в его естественной среде обитания — хотя, скорее уж неестественной — но плохо спрятанный смешок выдает меня с головой.

Миллер поворачивается.

Прищуривается, когда понимает, что его спалили как зеленого.

— Зай, хватит ржать, — ворчит своим еще немного сонным и охрипшим басом. — Я тут для тебя стараюсь, между прочим.

В одних трусах, босой и с растрёпанными волосами он выглядит просто как ходячий секс.

Правда бы сожрала, чтобы больше никому не достался.

Но ничего не сказать в ответ было бы слишком просто, так что я, делая серьезную мину, прохожу в кухню, вручаю ему сверток с кексами, потом внимательно разглядываю сковородку — между прочим, мою любимую, с керамическим покрытием, и это надо было еще постараться, чтобы что-то к ней пригорело! — и говорю:

— Знаешь, любовничек, еще никто и никогда не готовил мне на завтрак германскую керамику под омлетом. Ты просто идеален.

Бармаглотище сначала пару секунд переваривает мои слова, а потом свободной лапой отвешивает оплеуху моей заднице. Да так крепко прикладывается, что мой вскрик — он почти настоящий и не приукрашенный.

— Бармаглот Игоревич, да что вы себе позволяете! — зыркаю на него рассерженным взглядом, потирая пятую точку. — Что за самцовые замашки?

Ох, по серебряному взгляду видно, что с самцовыми замашками он еще даже и не начинал.

Но все-таки обреченно берет тарелку, на которой горка того, что должно было быть омлетом, и намеревается выбросить все в мусор. Еле успеваю его остановить.

— Эй, Бармаглотище, я вообще-то все съем, и даже с удовольствием.

Мы усаживаемся за стол, я подтягиваю к себе чашку с кофе и делаю первый глоток, наконец, избавляясь от вкуса дешевого пережаренного и кислого кофе из автомата. Хорошо бы и от послевкусия разговора с Андреем избавиться, но Бармаглот, наконец, интересуется:

— Все в порядке? Куда это ты ускакала в такую рань?

Какой-то части меня, очень крохотной и трусливой, хочется сказать, что просто по привычке заехала в кондитерскую, и даже не упоминать ни Танян, ни, тем более, Андрея. Потому что Мартынов точно не добавит милоты нашему утру, а мне так не хочется усложнять…

Но так бы поступила та, прежняя Алиса, которая любила прятать голову в песок и думала, что ложь бывает во спасение, а неведение — вообще лучшая защита от любых неприятностей.

А сейчас я должна сказать правду, даже если она неприятно пахнет.

— Помнишь, Танян? — Я откладываю вилку в сторону и делаю еще глоток кофе.

— Твоя странная болтливая подруга?

— Почему странная?

— Потому что слишком не такая, как ты. — Бармаглот пожимает плечами. — Не спрашивай, не могу объяснить. Ну так что с ней?

— Она родила пару дней назад. Девочку.

Миллер напрягается — и я замечаю, что ему требуется время, чтобы справиться с неприятными мыслями и поставить чашку на стол. Без стука, спокойно.

Вопрос детей мы не обсуждали никогда, но его позицию по этому поводу я знаю уже давно.

— Ездила навещать? — интересуется, сделав лицо-кирпичом.

— Да, девочка родилась с маленьким весом, Таня курила и, кажется, еще и выпивала. И нервы вдобавок. В общем, я поговорила с врачом, хочу ее устроить в хороший центр матери и ребенка. Как раз хотела этим сегодня заняться.

Бармаглот секунду или две молчит, потом достает телефон, ищет что-то, набирает звонок.

Я, пользуясь паузой, заталкиваю в рот еще кусок омлета. Ну и все равно, что подгорел, зато приятный подкопченный вкус и, опять же, мужчина, который хотя бы попытался, априори молодец и заслуживает, чтобы его стряпню слопали всю до последней крошки.

Судя по обрывкам фраз, Миллер говорит с каким-то врачом. Буквально десяток предложений, потом смотрит на меня и спрашивает, подойдет ли по времени, если мы подъедем сегодня к часу. Я энергично счастливо киваю. Бармаглот еще раз согласовывает время с каким-то Иваном Петровичем и кладет трубку.

— То есть… ты уже все решил? — не могу поверить, что все случилось вот так, быстро и легко.

— Это медицинский центр, куда я когда-то делал пару благотворительных вливаний. — Миллер говорит это с таким видом, будто ничего такого не сделал. Всего-то один звонок, две минуты разговора. — Думаю, твоей подруге будет там хорошо.

— Она больше не моя подруга. Уже, собственно, давно. — Машу рукой в ответ на вопросительный взгляд, даю понять, что эта тема не стоит углубления и обсуждения. Самое время перейти ко второй части Марлезонского балета. — У нее ребенок… от Андрея Мартынова.

Выждав паузу, украдкой поглядываю на Бармаглота.

Снова тот же ничего не выражающий взгляд, вопрос, поэтому ли мы с Таней теперь не подруги. Спокойно, с легким намеком на любопытство.

— Это долгая история, — не лукавлю я, — и с самого начала — да, мы перестали общаться именно из-за их романа. Но сейчас это правда не имеет значения.

Немного приподнятая бровь, немое: «Ой ли?»

— Я бы никогда не взглянула на этого мужчину, Бармаглот Игоревич, если бы не пыталась слишком уж старательно и усердно избавиться от любых мыслей о вас, — улыбаюсь и тянусь, чтобы занять место у него на руках. Не хочется начинать эту тему сейчас, но, кажется, сегодня у нас день серьезных разговоров и вскрытия болезненных нарывов. — Я знаю, что в глубине души ты меня никогда до конца не простишь.

Он немного озадачено хмурится, одной рукой плотнее притягивая к себе, а второй убирая с моего лица некстати упавшие волосы.

— Будем отрывать старых покойников, Зай? — спрашивает вполне серьезно. — Хочешь?

Энергично отрицательно мотаю головой, и тут же вздыхаю:

— Ты себе даже не представляешь, насколько не хочу, но рано или поздно…

— Зай, давай ты не будешь танцевать джигу на моих яйцах и отбирать у меня мои мужицкие обязанности, ок?

— О, узнаю Миллера! — делано изображаю обморок.

— Я реально не хочу вспоминать о прошлом, Зай. — Он все-таки остается спокойным и даже немного суховатым. — Мне все это дерьмо снова наружу поднимать, поверь, на хуй не нужно. Ты натворила дел, я был тем еще мудаком. Оба молодцы и постарались. Поэтому просто имей ввиду: если это двуногое существо, зовущееся Андреем, когда-то по своей инициативе появится на горизонте нашей жизни, я сверну ему шею, получу от этого глубокое моральное удовольствие — и меня не будет мучить совесть. Все остальное — проехали, забыли.

— Нашей… жизни? — боясь заглядывать так далеко, переспрашиваю я.

Бармаглот демонстративно вздыхает, как будто я переспросила какую-то глупость, но я все равно жду, когда сам все объяснит.

Это «нашей жизни» не дает мне покоя всего минуту, но от нетерпения уже хочется разбить что-то, что подвернется под руку. Почему мужчины любят говорить важные вещи вот так, между делом, как будто это какая-то ерунда? «Дорогая, я тут поменял резину на зимнюю, а еще купил нам дом, и еще залил свежее масло».

— Зай, ты вообще услышала, что я сказал? — Бармаглот усаживает меня поудобнее, нарочно обвивая руку вокруг моей талии так, чтобы не могла пошевелиться.

— Бармаглот Игоревич, помня наш прошлый горький опыт и вашу «прекрасную привычку» говорить важное между делом, я сейчас включу неадекватную женщину и не дам увести себя от интересного.

— Ууу, Заяц вышла на тропу войны, — не может не поддеть он.

Не сильно, но все-таки бью его кулаком в плечо.

Точнее, пытаюсь, потому что Миилер легко перехватывает мою руку, заводит ее мне за спину, практически полностью обездвиживая.

Пытаюсь выкрутиться, но, кажется, даже Гарри Гудини было проще разорвать стальные цепи, чем мне сейчас освободиться. Тем более, когда Бармаглотище в ответ на каждую попытку только сильнее тянет меня на себя.

— А серьезным вы хоть иногда бываете? — пытаясь храбриться, интересуюсь я.

Мозги начинают предательски отказывать, когда он так вкусно пахнет и сидит тут практически голый. Точнее, вообще в одних трусах, и стоит пошевелить задницей…

— Бармаглот Игоревич, не хочу вас смущать, но ваши «мысли и намерения» вот-вот продырявят мне копчик.

Он очень старается не смеяться.

Потому что еще секунду назад момент был очень интимный.

Но все-таки, не выдержав, заливисто хохочет.

Громко, от души, и я подскакиваю на нем, словно ковбой на строптивом быке.

Я бы тоже посмеялась от души, но не могу, потому что пока Бармаглот наслаждается моей шуткой, я наслаждаюсь видом этого мужика.

Есть только одна логичная причина, почему раньше я не пускала на него слюни так откровенно.

Я просто очень сильно боялась.