Глава сто двадцать первая

Сумасшедшая

— Спасибо, что договорился с врачом, — все-таки говорю я. Мне не хочется уходить в тяжелую тему, но кое-что мы должны сказать друг другу вслух. — Ты всегда был единственным мужчиной в моей жизни, который заботился обо мне просто так. Извини, что я была такой сукой.

Миллер перестает смеяться, смотрит мне в глаза и уже знакомым мне жестом поглаживает пальцем нижнюю губу, из-за чего все мои чувствительные рецепторы превращаются в маленькие несгораемые искры, и кожа приятно горит от предвкушения более смелых и откровенных ласк.

— Хорошо, Зай, пять минут болезненных разговоров ты себе все-таки выторговала. И раз уж я сам заговорил о «нас»… Я старше, Алиса.

— Я в курсе, — улыбаюсь в ответ.

— Я старше тебя на шестнадцать лет, и в этом году мне исполнится сорок два, а тебе — двадцать шесть.

— Бармаглот Игоревич, — я скрещиваю пальцы, давая обещание, — обещаю, что как только вам исполнится пятьдесят, я отнесусь с пониманием к вашим сединам, поумерю свой сексуальный аппетит и не буду приставать к вам с сексом чаще двух раз в день.

— Благодарю за ваше участие и бережное отношение к Миллеру-младшему, Алиса Владимировна.

— Надеюсь, так о своем члене ты говоришь в последний раз, — делаю вид, что икаю.

— Я подумаю, готов ли пойти на такие жертвы ради нашего общего будущего, — делает вид, что для него это будет невосполнимая утрата. И снова становится серьезным, на этот раз обнимая меня за талию, как будто все же допускает мысль о моем побеге. — Зай, у меня не будет детей. И если ты будешь со мной — их не будет и у тебя.

Киваю.

Наверное, это будет самая тяжелая часть нашего «о личном».

Тяжелая для него, потому что я давным-давно все для себя решила.

— Я готова к этому, Бармаглот, — говорю уверенно и спокойно.

Он мотает головой и выдает свое волнением слишком не к месту энергичным почесыванием кончика носа. Он делает так лишь изредка, и обычно, когда нервничает, а нервничает он крайне редко. А если ему хорошо — улыбается взглядом, и тогда у него три морщинки у правого глаза, и две — у левого. Я помню их размер и форму, помню, что одна короче другой, и даже помню насколько. Помню, как он сопит, если простужен. Помню, как чистит зубы, зачем-то обязательно смачивая зубную щетку теплой водой, прежде чем выдавить зубную пасту. Помню, что всегда носит в кармане запечатанную в индивидуальный пакетик влажную салфетку, потому что терпеть не может грязь на обуви. Помню, что по понедельникам у него тренировка рук, а в субботу — делает ноги и всегда смеется, что уже старенький и умирает после этого адского издевательства.

Я… Все эти годы моя память заботливо и ревностно берегла о нем все эти маленькие детали. Все то, что я пыталась не замечать, чтобы в один «прекрасный» день вдруг не понять, как сильно застрял во мне этот большой татуированный мужик.

Как сильно и безнадежно я в него втрескалась.

— Зай, ты готова к этому сейчас, а лет через пять, когда все твои подружки будут нянчить младенцев, обсуждать их первые зубы и выкладывать в социальные сети милые фотки «папа завязывать дочке банты» ты поймешь, что тоже этого хочешь. А рядом будет мужик, который не может дать тебе это.

— Зато он дает мне все остальное, — не могу молчать.

— Это «остальное» рано или поздно перестанет тебя радовать.

— Что точно уже перестает меня радовать, так это твое желание расписываться и решать за меня, — на всякий случай напоминаю, что на эту тему мы с ним уже говорили. — Может, ты и думаешь, что знаешь жизнь лучше всех, и что у тебя офигенный опыт, но я — это я. Смирись, что тебе досталась прибацанная женщина, которая, представь себе, может обойтись без детей. И даже без собачки. Хотя кота я хочу, а лучше — двух.

— Я — эгоист, Зай. И мне не нужен ребенок от спермы другого мужика. И из детского дома я тоже никого не хочу. Не уверен, что смогу полюбить и принять, а ребенок — это не игрушка, на которой можно проверять пределы своего допустимого.

— По-моему, это не эгоизм, а здоровый и трезвый взгляд на вещи.

— Ты меня идеализируешь.

— Нет, Бармаглотище, я просто вас люблю очень-очень, и мне будет достаточно того, что в моей жизни есть вы, есть наш дом, есть наши неограниченные возможности, есть наши мечты и… пара мейнкунов размером с немецких овчарок.

Я довольно морщу нос.5ef052

Мне действительно нравится картина такого будущего.

И я не собираюсь ничего в ней менять.

— Зай, если ты захочешь…

— Нет, Миллер, — обрываю его на полуслове, мягко, но уверенно. — Я все понимаю, я взрослая — и паспорт гражданина Российской Федерации дает мне право самостоятельно принимать решения, так что, пожалуйста, прими как аксиому — мне нужен только ты. Такой, как есть: сейчас, через месяц и через двадцать лет. Моя любовь к тебе не станет меньше, если мы не заведем ребенка, и я никогда не причиню тебе боль попыткой навязать то, что ты не хочешь. Невозможно любить человека, а потом разлюбить его только потому, что природа решила оставить его бездетным. Я бешенством матки страдать не собираюсь, у меня и так насыщенная жизнь, а вместе с тобой будет абсолютно полной. Идеальной.

Он смотрит на меня так, будто впервые видит.

И я, пусть совсем немного, но краснею от удовольствия, потому что так он на меня еще никогда не смотрел.

Словно важнее меня нет никого на свете.

— Зай, я пиздец как не хочу ошибиться и сделать тебя несчастной.

Подозреваю, что в нем говорит прошлое с Милой. Прошлое, в котором уже была женщина, которая обещала принимать его как есть, а в итоге из года в год «проходилась наждачкой» по его болевым точкам.

Только я — не Мила.

И мы тоже другие.

Хотя бы для чего-то в этой жизни пригодился негативный опыт всех сделанных ошибок — мы знаем, что нужны друг другу такими, как есть.

Он — взрослым, иногда заходящим на мою территорию со своим рычанием и замашками все решать по праву сильного и старшего.

Я — иногда творящей глупости и перенимающей все его дурные привычки, любящей «заигрываться» в капризную маленькую девочку.

— Ты можешь сделать меня несчастной только в одном случае, — обнимаю его крепко-крепко, с удовольствием потираясь носом о колючую щеку, — если разлюбишь.

— Хрен дождешься, Зая, — и снова прикладывается пятерней к моей пятой точке. И снова потирает нос. — Я же, блин, сдурею снова просить у Вовки твоей руки.

— И не надо. В понедельник отнесем заявление, врубишь свое адское обаянием — и через пару дней нас распишут. А маме и папе скажем постфактум. Здорово я придумала?

— А как же три платья, туфли как у принцессы, фотосессия и вот эти вот девичьи мечты?

У меня уже были и платья, и туфли.

И ничего из этого не принесло счастья.

Так что…

— Моя единственная девичья мечта — стать Алисой Миллер, и если вы, Бармаглот Игоревич, откажетесь распространять на меня свою фамилию, то узнаете, что даже папины дочки и мамины принцесски могут превращаться в мегер.

— В понедельник? — переспрашивает он. — Мне кажется, Алиса Владимировна, вы спешите и подавляете мое право на «подумать».

Приходится встать и сделать вид, что собираюсь взвалить его на плечо, как он сам часто таскал меня.

Мы снова ржем.

Не смеемся, а именно ржем, потому что нам уже давно не нужно притворяться друг перед другом и казаться лучше, чище и красивее.

Потому что если как-то иначе — это уже точно не про нас.