Глава восемьдесят седьмая

Сумасшедшая

— Алиса, солнышко, тебе нужно поесть.

Кто-то трясет меня за плечо.

Одергиваюсь, сильнее натягиваю одеяло, почти до самого подбородка.

Достаю из-под подушки телефон, моргаю, чтобы навести резкость на экран. Я столько плачу в последние дни, что даже глаза открывать больно.

Нет никаких сообщений. Нет пропущенных звонков. Все мои отчаянные мольбы ответить, прислать хотя бы точку — не прочитаны.

— Алиса, хотя бы бульон, — упрашивает мать и пытается стащить с меня одеяло.

— Мам, Бармаглот звонил?

Она тяжело вздыхает, говорит, что зайдет попозже и выходит, осторожно, почти беззвучно, закрыв за собой дверь.

Я перезагружаю телефон.

Бросаю взгляд на дату и не могу поверить, что с того ужасно дня прошла почти неделя.

Как я жила это время? На успокоительных, на таких дозах всяких маминых травяных сборов, что иногда теряла грань, за которой сон превращался в реальность.

Ничего не меняется — чудесным образом не появляются ни звонки, ни сообщения.

Он правда ушел?

Он действительно больше никогда не ответит?

Я больше не его любимая Зая?

Обхватываю подушку двумя руками, зарываюсь в нее лицом и снова плачу. Уже почти нечем, но соленые слезы все равно щиплют веки.

Он сказал, что люби меня.

Не помню точно, на какой из дней своего воя я очень четко вспомнила тот вечер, когда он звонил и спрашивал, почему я не дома. Вспомнила так, будто этот разговор был минуту назад, и еще не остыл телефон. Я сказала, что он сдурел. А он сказал: «И я тебя люблю, Зай».

А я даже не услышала, потому что очень торопилась вернуться в кафе, где меня ждал другой мужчина.

Господи.

«Пожалуйста, просто поговори со мной», — набираю дрожащими руками.

Отправляю. Может быть, на этот раз все получится?

Я так часто удаляла его и блокировала его номер, порой даже на месяцы. Может, мой Бармаглот уже перестал злиться, и как раз в эту минуту читает мои попытки до него докричаться?

Ничего, снова просто отправка.

«Я вспомнила, когда ты признался в любви, Бармаглотище! Ты должен это повторить, слышишь?!»

Я пишу это с требующей интонацией.

И слезы градом лупят по экрану, превращая электронные чернила в размытые кляксы.

«Я так жалею обо всем, Марик…»

За пару дней до свадьбы он как бы невзначай спросил, почему я больше так его не называю, а я сказала, что называть двухметрового качка Мариком — это кощунство.

И даже не подумала, что называть меня Заей — тоже не совсем «по уму».

«Мне не нужна твоя машина, и пальцем к ней не притронусь!» — пишу с целой кучей гневных смайликов.

«Может, ты просто покричишь на меня? Я буду слушать и молчать».

На телефоне всплывает входящее сообщение, и пока мое сердце чуть не разрывается от радости, я пытаюсь нащупать взглядом имя абонента.

Это какой-то спам.

Я обессиленно сползаю с кровати, сверчиваюсь улиткой и громко реву.

Мама заходит в комнату, приобнимает меня за плечи и кое-как уводит на кухню.

Заворачивает мои плечи в плед, говорит, что все будет хорошо и, как маленькую, кормит с ложечки теплым куриным бульоном с гренками.

— Мне теперь всегда будет так больно, мам?

— Нет, солнышко. — Она дает мне еще ложку бульона, но я отворачиваюсь и тихонько переползаю к ней, чтобы положить голову на колени. Мама гладит меня по волосам, и внутри меня созревает новая порция тихих горьких слез. — Не сразу, но станет легче.

— Можно я усну, а ты разбудишь меня, когда уже будет легче?

Она вздыхает и плотнее накрывает пледом мои дрожащие плечи.