Часть 97.

— А кто это к нам приехал? — расплылась мама, обнажая в улыбке щербатый рот. Нескольких зубов не хватало — потеряла ещё во времена регулярных запоев. Я не видела её ровно год. Она немного поправилась и сменила причёску — вместо выжженной осветлителем пакли неопределенной длины теперь на голове красовалось тёмное каре с немного отросшими седыми корнями. — Проходите, чего мы на пороге-то…

Мама посторонилась, пропуская нас с Артёмом в тесную прихожую однушки. На крючках россыпь верхней одежды, на обувной полке беспорядочный ряд стоптанных туфель и летних босоножек со сбитыми набойками.

В доме было очень жарко — настоящее пекло, удушливо пахло лавандой.

Критичным взглядом пробежалась по квартире, подмечая хлопья пыли в углах, давно не мытые окна, стопку столетних газет на журнальном столике.

Артём насупился, рассматривая родственницу исподлобья. Сразу видно — здесь он был не частым гостем и бабулю откровенно недолюбливал. В воздухе повисло мучительное напряжение.

— Может, кофейку? — будто очнулась мама и сразу же засуетилась. Открыла шкаф старенькой «стенки», вызволяя грязноватые чашки в мелкий красный горох. — Надолго ты к нам сюда, доченька?

— Нет, на несколько дней, скоро уезжаю обратно, — словно вор, уцепилась взглядом за содержимое забитого до отказа шкафа: разномастные тарелки, пыльные фужеры, хрустальные вазы. Бутылок нет. Из груди вырвался вздох облегчения.

Перебравшись на кухню, сели за круглый стол, покрытый не совсем чистой выцветшей клеёнкой. Мама что-то спрашивала, я что-то ей отвечала, продолжая бегать глазами по комнате. Ничего. Нигде. Ни пустых бутылок из-под вина, ни пивных банок. Неужели она действительно окончательно бросила пить?

Я кодировала её дважды, и дважды она срывалась, уходя в ещё более длительные запои. Не помогало ничего — ни медикаментозное лечение, ни нетрадиционная медицина, ни уговоры, ни угрозы, что когда-нибудь чаша терпения лопнет, и я выгоню её из квартиры, которую купила для неё сразу же, как только смогла себе это позволить.

Я вытащила её из убогой коммуналки и искренне надеялась, что, сменив круг общения, она забудет пагубную привычку, но всё было напрасно — она пила, и с каждым годом всё сильнее. Несколько лет назад у неё случился инсульт, и только тогда она задумалась. Испугалась за свою жизнь, клялась, что завязала навсегда.

Три года хрупкой тишины и покоя.

— Фу, ба, что это за сопли? — скривился Артём, тыкая пальчиком на трёхлитровую банку на подоконнике. В серовато-коричневой жидкости плавало что-то склизкое.

— Это чайный гриб. Очень полезный, между прочим.

— Боже, мама! Где ты его откопала? Неужели это кто-то до сих пор пьёт, — подошла ближе и, открыв крышку, незаметно понюхала содержимое. В нос ударил кисловатый запах, напоминающий квас. Не спиртное.

Наверное, я никогда не перестану её подозревать…

Кофе был водянистым и слишком сладким, я давилась через силу, украдкой бросая взгляд на часы. Ян уже освободился и ждёт меня в гостинице. Душа и сердце рвались к нему, но я должна была отдать дань вежливости женщине, которая меня родила. Женщине, которая посвятила жизнь только себе и своему эгоизму. Когда я была ещё ребёнком, она любила повторять: «вот вырастешь — поймёшь мать». Я давно уже выросла, но понять её так и не смогла.

— А как там Ника? Ребятишки? — громко прихлёбывая кофе, осведомилась мама.

— Всё хорошо, старшему вот недавно исполнилось четырнадцать.

— Ванечке? — всплеснула руками. — Какой он уже большой!

— Матвею, мама, — поправила, испытывая чувство досады, смешанной с негодованием. Это её внуки, а она даже не может запомнить их имена! Ей всегда было плевать на кого-либо, кроме себя любимой. Раньше она плевала на нас с Никой, теперь на внуков. Люди никогда не меняются. Никогда.

В прихожей что-то громко упало, раздался звон разбитого стекла. Артём! Мы с мамой одновременно подорвались на звук.