Эпилог

Шестнадцать лет спустя…

Я сидела на просторном балконе нашего дома в Бергенхольме, и солёный морской бриз ласково перебирал выбившиеся из причёски пряди. День выдался ослепительно солнечным, из тех, что в Норвегии ценятся на вес золота. Я медленно опустилась в плетёное кресло, невольно придерживая поясницу. Четвёртая беременность ощущалась совсем иначе, чем первые. Тело стало тяжелее, а движения размереннее. Мой живот был настолько велик, что я всерьёз опасалась: а вдруг снова двойня? После Арнольда и Хельги я знала, что Благословенный любит преподносить сюрпризы.

Взгляд скользнул по бухте. Там, вдали, виднелись мачты кораблей, и где-то среди них был наш первенец. Арне. Ему только исполнилось пятнадцать, но он уже выглядел как настоящий мужчина. Глядя на него, я видела Арвида: те же широкие плечи, волевой подбородок и пронзительные тёмные глаза в обрамлении светлых волос. Он был очень серьёзен и уже год успешно грыз гранит науки в Морской академии, где теперь преподавал Магнус. Этот вечный странник морей, оставил судоходство и стал учить курсантов морскому делу.

Дружба Арне с сыном капитана, Оскаром Лангардом, была для меня живым напоминанием о той нерушимой мужской верности, что связывала их отцов. Наблюдая за ними со стороны, я видела ту же безмолвную поддержку, понимание с полуслова и готовность стоять друг за друга горой. Это была не просто мальчишеская привязанность, а какой-то родовой код, передавшийся им по наследству вместе с именами и фамилиями.

Второй наш сын, тринадцатилетний Арвей – буквально бредил морем и не мог дождаться следующего года, чтобы последовать за братом. Он много читал, задавал вопросы, иногда спорил со мной о вещах, которые, казалось бы, были ему ещё не по возрасту. Я видела в нём будущего стратега, человека, который будет не только плыть, но и прокладывать путь.

В саду раздавался звонкий смех младших. Наши десятилетние двойняшки были как две стороны одной медали. Арнольд – вдумчивый, аккуратный, всегда с книгой или чертежом в руках. И Хельга – вихрь в юбке, мой маленький «сорванец». Она обладала удивительным талантом втягивать брата в самые невероятные авантюры, а когда я пыталась призвать её к порядку, лишь лукаво щурилась. Училась сносно, без особого энтузиазма, и однажды, пожав плечами, заявила мне:

– Зачем мне всё это? Женщине достаточно удачно выйти замуж. Я обязательно найду себе такого, как папа.

За такие речи ей, конечно, доставалось. Я могла быть строгой и не собиралась поощрять подобные взгляды. Муж, напротив, только смеялся и смотрел на дочь с нескрываемым обожанием. Он потакал ей почти во всём, и нам приходилось спорить о воспитании и образовании. Иногда эти споры казались мне бесконечными, но в одном мы сходились всегда: любовь к нашим детям у него была всепоглощающей.

В этом Арвида полностью поддерживала его мать, Ингрид. Она часто приезжала к нам в гости или забирала младших к себе, позволяя мне немного перевести дух. Со свекровью у нас сложились ровные, спокойные отношения, без натянутости и скрытого соперничества. Со временем она даже начала испытывать ко мне какое-то подобие привязанности. Особенно после того, как король пригласил нас с Арвидом на аудиенцию.

До сих пор помню тот день. Величественный зал, внимательный взгляд монарха, точные вопросы. Мы рассказывали о развитии Рёнсвальгена, постройке школы, и первых результатах. Я говорила спокойно, уверенно, словно делала это всю жизнь. Он внимательно слушал, а затем попросил подготовить письменные предложения для министров. И пообещал, что мои рекомендации будут учтены при образовательной реформе.

Король был удивлён и, как мне показалось, искренне восхищён моими познаниями.

– Ваш опыт представляется мне особенно ценным, – сказал он, а затем, взглянув на Арвида, добавил: – Вы можете гордиться тем, что сделала ваша жена.

Эти слова я запомнила навсегда. Возможно, именно тогда я окончательно поверила, что всё пережитое мной имело смысл.

Магнус и Аста поселились совсем рядом, и наши судьбы окончательно сплелись в одну общую историю. Я до сих пор с теплотой вспоминаю их венчание: пастор Бьорн, едва оправившись, стоял у алтаря, и его голос, хоть и немного охрипший, звучал торжественно и уверенно. За тот короткий срок, что прошёл после пожара, мы всем миром восстановили приют. Люди приходили сами, без принуждения: кто с инструментами, а кто-то просто с готовностью работать от зари до темноты. Чуть поодаль выросло просторное здание на несколько классов – светлое, крепкое, с большими окнами. Средств было вложено немало, но мы с мужем ни разу не пожалели об этом. На собрании прихожане сами решали, кто будет учить детей, и желающих оказалось удивительно много. Даже трое мужчин вызвались стать учителями, и это было для меня символом нового веяния.

В это же время в поселение вернулась Сигрид в сопровождении отца. Мы уговаривали их остановиться у нас, но они предпочли постоялый двор, ожидая решения. После следствия всё имущество и счета Петерсена были конфискованы в пользу государства, и Сигрид участвовала в деле как потерпевшая. Бывшего бургомистра похоронил его старый отец, который отвёз тело в столицу. Этот сухой и сдержанный человек потерял сразу двух сыновей. Йозеф Краузе вряд ли долго протянул – это было очевидно. Я старалась не думать об этом и никогда не спрашивала Арвида, какое именно наказание он понёс. Виселица или каторга – разницы для меня не было. Оба исхода казались одинаково страшными.

Дом Нильса, стоявший на земле моего мужа, по праву перешёл Арвиду. Он хотел вернуть его Сигрид, но женщина отказалась. Слишком много боли и унижений хранили его стены. Тогда муж поступил так, как счёл справедливым: продал дом человеку, который переделал его в доходный, половину вырученных средств пожертвовал приюту, а вторую вложил в строительство полноценного порта.

Рёнсвальген менялся на глазах. Он рос, расцветал, наполнялся голосами и надеждами. Появлялись рабочие места, люди приезжали, строили дома, открывали лавки. Теперь это было уже не просто поселение, а живой прибрежный городок, где суда останавливались, чтобы пополнить запасы или починить повреждения. Иногда я ловила себя на мысли, что не узнаю́ того места, куда мы с Астой когда-то приехали впервые.

Сигрид и пастор поженились спустя полгода. Они остались в поселении, и она сразу взяла на себя часть забот о приходе и пастве. Теперь к ней уважительно обращались «фру пастор», и поначалу это ужасно смешило меня. Я каждый раз ловила себя на том, что улыбаюсь, слыша это обращение. У них родились три дочери-погодки, и дом их всегда был полон шума, смеха и вечной суеты.

Мы часто виделись, когда они с мужем приезжали в столицу по церковным делам или навещали пожилых родителей. Я тут же уводила Сигрид вглубь дома, отправляла посыльного с запиской к Асте, и мы устраивали весёлое чаепитие. Нам было о чём поговорить. Иногда, позволив себе немного вина или ликёра, мы обсуждали детей, мужей и жизнь вообще. Мы смеялись над проделками одних и многозначительно переглядывались, предпочитая молчать о проделках других.

Иногда к нам присоединялась Катрина, которая выросла в удивительно утончённую, красивую девушку, и каждый раз, глядя на неё, у меня замирало сердце. В ней было что-то от французской актрисы Марион Котийяр в юности – та же хрупкая выразительность и глубина взгляда. Замуж пока не собиралась, хотя за ней ухаживал молодой адвокат – достойный, воспитанный человек из хорошей семьи. Она училась в Академии искусств, и гены матери-художницы явно давали о себе знать. Катрина рисовала всё: дома, людей, улицы, мгновения. Часто, слушая наши разговоры, она тихо сидела в углу и водила карандашом, накидывая зарисовки. У меня их скопилось великое множество, и каждый был дорог по-своему.

Между Катриной и Астой установилась особая связь, та редкая близость и понимание, которые бывают между матерью и дочерью. Порой мы удивлялись, насколько эта связь казалась естественной, будто бы они были родными по крови.Аста гордилась ею безмерно и любила искренне, без условий.

В такие моменты я иногда думала о женщине, которая считалась моей матерью в этом мире. Фру Сигне так и не стала частью нашей жизни. Она выбрала иной путь, полностью посвятив себя вере, и ушла в монастырь. Отец отпустил её почти без сожаления. Они и в самом деле были чужими людьми, связанными лишь формальностями прошлого.

Ларс Стормер постарел. Он отошёл от дел, объединив свои активы с баснословным капиталом моего мужа, и теперь вся продукция его фабрик выходила под единым лейблом – «Стормер и Корсмо». Отец занялся здоровьем, заметно похудел, много путешествовал и часто заезжал к нам между поездками. Он с особой гордостью смотрел на наших сыновей, а в последний приезд с умилением поглядывал на мой живот, радуясь, что дело всей его жизни однажды перейдёт в руки многочисленных внуков.

Хельга жила с нами уже полгода. После смерти Улафа мы с большим трудом уговорили её переехать в Бергенхольм. Она тяжело переживала утрату, и мы всерьёз опасались за её здоровье. Я не стеснялась давить на жалость – рассказывала, как трудно даётся беременность, и что мне обязательно понадобится её помощь после рождения младенца. Хельга долго ворчала, сопротивлялась, но в итоге сдалась и уехала с нами, оставив дом на Йохана и Фриду. Они тоже нашли свою позднюю любовь в нашем доме, и тихо жили, оберегая друг друга. Я ещё раз убедилась: этому чувству действительно покорны все возрасты. Когда маяк, наконец, починили, Йохан с облегчением передал службу приезжему мужчине с семьёй. Те были ему безмерно благодарны.

Марта осталась в поселении. Она вышла замуж за сына печника и рожала дочерей одну за другой, не теряя надежды подарить мужу наследника – того, кому можно было бы передать ремесло. Ингер, Ханна и Йенс уехали с нами, на них держался весь наш дом. Тор и Тур, повзрослев, выучившись и обзаведясь семьями, стали совладельцами нескольких конюшен. Очереди за их лошадьми выстраивались заранее – родословные животных были безупречны. Они забрали младшую сестру из деревни после смерти матери и позаботились о её будущем, выдав замуж за достойного человека.

Я смотрела на залив, и мысли, подобно волне, уносили меня в прошлое. Вспоминала каждый день, прожитый здесь, в этой суровой, но ставшей мне бесконечно родной северной стране. Жизнь в Бергенхольме принесла мне столько счастья, сколько я, кажется, не смела просить у судьбы в своих самых смелых мечтах.

С моря внезапно подул резкий, прохладный ветер, и я невольно поёжилась, плотнее прижимая руки к груди. Погода здесь всегда оставалась непредсказуемой: то ласкала нежным солнцем, то внезапно обдавала солёным холодом фьордов. За спиной мягко скрипнула дверь, и на балконе появился муж. В своём синем форменном сюртуке он выглядел так же статно и уверенно, как и в день нашей первой встречи в Рёнсвальгене. Годы были к нему милостивы: Арвид почти не изменился, разве что у глаз прибавилось несколько глубоких морщинок – свидетельство мудрости и тех забот, что он нёс на своих плечах.

Он бережно укрыл мои плечи шалью, а затем, подав руку, помог подняться из кресла. Его ладонь была тёплой и надёжной.

– Как сегодня ведёт себя мой сын? – с тихой улыбкой спросил он, глядя на меня с той бесконечной любовью, от которой в груди до сих пор становилось тесно. – Не слишком пинает маму?

Я притворно вздохнула и посмотрела на него с нарочитой жалостью:

– Дорогой, мне кажется, их снова двое. И они пинаются совершенно не останавливаясь, словно устраивают там внутри состязания. Всё, Арвид, я заявляю со всей ответственностью – это моя последняя беременность.

Муж лукаво приподнял бровь и тихо засмеялся. Этот смех был моим любимым звуком во всём мире.

– Помнится, когда-то ты была совсем не против того, чтобы в нашем доме было много детей, – подразнил он меня.

Я лишь возмущённо фыркнула, поудобнее устраиваясь в его объятиях.

– Кто же знал, что твоя прапрабабка Аннели передаст нам по наследству свою удивительную способность к рождению близнецов? Это вовсе не моя вина, что они множатся с таким завидным усердием!

– Значит, род Корсмо просто следует своей судьбе, – сказал он задумчиво.

Мы оба замолчали, глядя на то, как солнце медленно тонет в свинцовых водах залива, окрашивая горизонт в пурпур. Прислонившись головой к плечу мужа, я вдыхала запах моря.

– Знаешь, – тихо сказала я, – если бы мне когда-то сказали, что счастье может быть таким… простым. Я бы не поверила.

Арвид наклонился и поцеловал меня в висок.

– Оно не простое, – ответил он. – Оно наше. Потому и настоящее.

Я улыбнулась. Внизу хлопнула дверь, раздались голоса детей – они спорили, смеялись. Наш дом жил, дышал, наполнялся звуками, которые когда-то казались мне несбыточной мечтой…

Моё прошлое в другом мире, казалось, теперь лишь прочитанной когда-то книгой, а здесь, я наконец-то обрела свою настоящую подлинность. Я была женой, матерью и женщиной, которая сумела изменить судьбу целого края. И пока рука Арвида лежала на моём плече, я знала: что бы ни принесло нам завтрашнее утро, мы встретим его вместе. В этом времени. В этом доме. Навсегда.

Прожив не одну жизнь, я видела разные времена и судьбы. Но именно сейчас, стоя на этом балконе, я чувствовала: эту – проживаю правильно. Я нащупала в глубоком кармане платья небольшой дневник в кожаном переплёте. Вот уже несколько лет я пополняю его своими мыслями. И если когда-нибудь, через столетия, кто-то откроет мою рукопись и прочтёт эти строки, я хочу, чтобы он понял главное: даже самый долгий и трудный путь, приводит домой, если в конце тебя ждут любящие руки и детский смех.

Конец.