Глава 9

Крамслоу

Гвоздь и Деревяшка давно облюбовали для промысла участок дороги между Черной речкой и Крамслоу, где рельсы разрезали бесконечную пустошь надвое, а пейзаж был однообразен и тосклив. В Крамслоу стояли около получаса. Здесь машинисты сменяли друг друга перед долгим ночным перегоном. Обходчик ходил вдоль состава, молоточком простукивая колеса. Пассажиры выскакивали на платформу, радуясь возможности размять ноги, и толкались в станционном буфете, где продавались горячие пирожки и редкой крепости местная наливка. Затем звонил колокольчик, возвещая о том, что пора занимать места, и станция пустела.

Воришки покупали самые дешевые билеты – в третий класс. Сразу после Черной речки Деревяшка напяливал форму проводника, ужом проскальзывал в вагон второго класса и обходил пассажиров, примечая, у кого что можно стащить. Гвоздь в это время хозяйничал в багажном вагоне. Крупного подельники не брали, в первый класс не совались – там работали птицы иного полета, с ними приятели не связывались. Но Гвоздя и Деревяшке и так хватало добычи – мало ли на свете дураков? А тот, кто держит что-то стоящее в ручной клади, все равно дурак, если при этом уходит в буфет заправиться наливкой и оставляет сумки без присмотра. Вот и получает по заслугам.

Избавляться от краденого помогал свояк Деревяшки, станционный смотритель в том же Крамслоу. Проколов в слаженной работе подельников пока не случалось.

В этот раз улов был смехотворный. Словно сговорившись, пассажиры в багаж насовали одно тряпье. Разжившись всего лишь парой часов, Гвоздь вернулся в свой вагон и нетерпеливо дожидался приятеля. Деревяшка явился уже перед самым Крамслоу. Судя по ухмылочке во все рябое лицо, своим рейдом он был доволен. Обозрев трофеи Гвоздя, он сплюнул в окошко и сообщил:

– Есть вариантик – тыщ на пятнадцать потянет, не меньше.

– Излагай.

– Человечек картину одну везет, от такую, – Деревяшка развел руками. – Я слышал, как дамочка одна все приставала к нему – спрашивала, а не Лако ли это. Она, видите ли, узнала руку мастера. Ну, человечек и говорит – да, Лако. Дядюшкино наследство. В Ранкону, говорит, везу, в музей сдам. Ну, дамочка, натурально, закудахтала, что это похвально, и все дела. Лако, говорит, высоко ценится. Смекаешь?

– Э, брательник, – покачал головой Гвоздь, – неохота как-то возиться.

– Навару с этого поезда никакого, – резонно возразил Деревяшка. – Давай хоть что-то возьмем, а Лазарус потом толкнет картину шурину Неда Цапельки.

– Неохота возиться, – повторил Гвоздь.

– Ну, глянуть на картину всяко можно.

– Разве что глянуть, – согласился Гвоздь. – Да только если это ценная вещь, ее в вагоне-то не оставят.

– Уже оставили, – довольно подмигнул Деревяшка, подбросил и ловко поймал монету, – вот, заплатил мне, чтобы я присмотрел за его наследством, пока он в буфет сгоняет.

Деревяшка караулил в дверях, а Гвоздь просочился в купе, достал из сумки картину, откинул ткань, в которую та была завернута, и замер. Из всех искусств его занимало только декоративно-прикладное. Ювелирное, например. С художеством воришка был знаком весьма поверхностно – по рисункам в школьных учебниках, над которыми Гвоздь, а тогда еще Дидье Мулен, издевался со всем детским цинизмом, пририсовывая усы дамам в пышных юбках и рожки с хвостами кавалерам во фраках. Но даже закоренелого вагонного воришку Гвоздя пробрало до костей, так искусно был нарисован портрет. Ни мазка, ни штриха не было заметно на гладкой поверхности холста. Представительный пожилой мужчина смотрелся как живой, строго и осуждающе глядя прямо с портрета.

Раздался тихий свист подельника. Деревяшка просунул голову в дверь.

– Братишка, он идет! Ходу! Ходу!

Еще пять минут назад совершенно не собираясь красть портрет, сейчас Гвоздь поддался панике, накинул на холст ткань, подхватил неожиданно легкую картину и исчез в коридоре.

* * *

Себастьян вконец измучился, пытаясь как-то замаскировать дядюшкино постоянное брюзжание. Казалось, Ипполит Биллингем делает все, чтобы привлечь к себе внимание. Он бурчал по поводу и без повода, поучал, изводил вопросами и требованиями рассказать, что происходит и где они едут. Племянник резонно счел, что портрет привлечет массу ненужного внимания, если не будет надежно укрыт под тканью (быть завернутым в плотную бумагу дядя категорически отказался). А если, не дай бог, ему еще вздумается заговорить громко?.. Лучше не думать, что тогда будет.

Поэтому молодой человек кашлял, шелестел газетой, жаловался на скуку, комментировал проплывающий за окошком пейзаж, читал стихи, коих он помнил великое множество, в общем, всячески отвлекал соседей по купе от бубнящего что-то свое постороннего голоса, который доносился из-под плотной черной ткани. Полная молодящаяся дама, ехавшая в третьем вагоне и заглянувшая проведать брата, соседа Себастьяна по купе, тут же потребовала показать ей портрет, потому что она «страсть как любит всякие картинки». Пришлось мысленно призвать на помощь все долготерпение и всех античных богов, чтобы дядя во время демонстрации молчал.

Пыхтя и выпуская клубы пара, поезд остановился в Крамслоу, и Себастьян с радостью воспользовался представившейся возможностью размяться и перекусить.

Пирожки были вкусными. С удовольствием съев парочку за столиком буфета, Себастьян купил еще несколько про запас, расплатился и вернулся в вагон. Воспользовавшись отсутствием соседей, он с комфортом вытянул длинные ноги поперек купе, раскрыл бумажный пакет, втянул ноздрями запах горячей сдобы и понял, что случилось нечто непоправимое. Странная тишина, которую Себастьян отнес сперва к редкой удаче, решив, что дядя утомился и задремал (или что там делают люди на портретах), была подозрительной. Он скосил глаза в угол, где должен был стоять прислоненный к стене портрет, а потом, повернувшись всем корпусом к стене и для верности протерев глаза, убедился, что самое страшное случилось вовсе не в тот момент, когда дядюшкино поместье посетил неизвестный маг. И даже не в тот, когда Себастьян обнаружил беспомощного Ипполита Биллингема, превращенного в картину. Самое страшное случилось только что.

Портрет пропал.

* * *

Лазарус притащил стул, поставил его возле окна. Гвоздь торжественно водрузил картину на сидение, прислонил к спинке.

Каморка станционного смотрителя была обставлена бедно и незатейливо. Весь навар, что Лазарус Амшор имел от продажи краденого, тратился на оплату учебы двух его сыновей-оболтусов. Учеба шла им не в прок, и Лазарус уже серьезно подумывал, не записать ли ему того, кто, вроде, поумнее, в моряки, а второго, который посильнее – в цирк, пусть там гири тягает. Всё польза, потому что бесконечные счета за разбитые окна, искалеченную мебель, оскверненные книги и проч., и проч., приводили Лазаруса в уныние.

– Решили сменить масть? Вместо золотишка за антиквариат принялись?

Деревяшка развалился за столом и шумно хлебал наваристую похлебку, заедая ее чесночным хлебом. Отвечать на вопрос Лазаруса он не счел нужным.

– А ну как хозяин – важная шишка? – продолжил свояк. – Полиции на наши головы только не хватало.

– Спокойно, – пробурчал Деревяшка с набитым ртом. – Важные шишки во втором классе не ездят. Человечек по виду тюфяк тюфяком, он не сразу и заметит-то, что портретик тю-тю. А заметит, так поезд всю ночь не будет останавливаться. Ночью, в полях, один – да что он может!

Деревяшка выловил пальцами из тарелки кусок мяса, сжевал его, вытер пальцы о штаны и встал.

– Лучше глянь, свояк, что за вещица. Лако. Руку мастера с того берега Лапскеры видно!

Деревяшка подошел к картине, сдернул с нее ткань.

Вид человека на портрете привел Лазаруса Амшора в оторопь, настолько живым он казался.

– Мать моя женщина… – с чувством сказал он, подходя к картине и протягивая руку, чтобы потрогать раму. Человек на портрете моргнул. Лазарус замер с протянутой рукой и тоже моргнул. Нарисованный господин моргнул еще раз, в упор посмотрел на смотрителя, разомкнул нарисованные губы и сказал:

– Руки помой сначала, а потом лезь холст щупать. – И добавил презрительно: – Деревенщина.

Лазарус, все еще не опуская руку, попятился. За его спиной застыл Деревяшка, полностью оправдывая свое прозвище. Гвоздь мелко-мелко дрожал, припав к стенке.

Портрет окинул взором присутствующих, повел бровями, сложил губы в трубочку и громко сказал:

– Бу!

* * *

Все же породу не перешибешь даже пятью годами зубрежки виршей Зурбана, разбором новелл Марагоны, анализом античных пьес и обретением собственного первого литературного опыта.

Биллингемы, виноделы и деловые люди, упрямы, честолюбивы, и решения принимают мгновенно. Иначе собрать урожай, из которого сделают потом прославленное «Амриконе» или крепкое «Шанди Мари», когда вчера еще рано, а сегодня уже поздно, не выйдет. Опоздал или поторопился – и виноград уже ни на что не годен.

Себастьян часто наблюдал, как дядя Ипполит ходил по виноградникам, пробуя ягоды, – вдумчиво, прикрыв глаза, смакуя вкус. Затем он сплевывал косточки, промокал губы салфеткой и выносил вердикт: можно. В дело вступал Хенрик, и по его приказу на виноградники собирались работники с огромными корзинами. Над лозами стоял непрекращающийся гул голосов, то там, то здесь кто-нибудь запевал веселую песню.

И вот теперь Хенрика нет. Вино в этом году наверняка будет хуже, чем обычно, – все знают, как на ягоды влияет колдовство. А тут колдовство было самое черное, какое можно представить. После которого люди пропадают, превращаются, умирают…

Себастьян позволил себе полминуты посидеть в полнейшем ступоре. Его одолевали мрачные мысли. Что предпримут воры, обнаружив, что портрет волшебный? Уничтожат его? Выбросят? Куда бежать? Где искать? Что делать?

Но природный оптимизм и смекалка все же взяли верх над отчаянием. В купе уже стали возвращаться пассажиры. Юноша поднялся и, дивясь снизошедшей на него спокойной уверенности, вышел на платформу.

Паровоз выпустил клуб дыма, состав дернулся, отчаянно прозвенел колокольчик, и поезд отошел, постепенно набирая ход.

Себастьян остался один. Он повернул в буфет, где, сверкнув улыбкой, узнал у миловидной болтушки-официантки, куда следует сообщать о пропаже.

– Вам, в полицейский участок надо, – ответила девушка, стреляя глазками. Молодой господин ей приглянулся. – А всякие забытые вещи обычно у станционного смотрителя хранятся.

– И что, бывает, что за ними обращаются?

– Никогда, – честно ответила девушка. – Место у нас, сами видите, не слишком бойкое. Да и что это за вещи – так, мелочи. Кто книжку оставит на скамейке, кто платок потеряет.

– Спасибо, красавица, – сказал Себастьян, присовокупив к словам монетку.

Девушка порозовела от удовольствия и смущения и сделала книксен:

– И вам спасибо, сударь. А смотритель – вон там его будка.

– И снова спасибо, – улыбнулся Себастьян. – Скажи еще, когда тут следующий поезд на Ранкону?

– Только утром, сударь.

Воры, размышлял Себастьян, бодро шагая в сторону будки смотрителя, скорее всего местные и будут ждать оказии, чтобы увезти картину из Крамслоу. Если, конечно, не спрятались где-то в поезде, который сейчас на всех парах мчится в столицу, или не избавились от насквозь магической вещицы. Только бы дядюшке хватило здравого смысла не наделать глупостей… Первым делом надо узнать у смотрителя, не видел ли он, как из поезда выносили картину.

Переступив порог, Себастьян испытал странную смесь облегчения и злости. Судя по голосу, который доносился из комнаты, дядя был в полном порядке, если так можно сказать о портрете. С другой стороны, воров хотелось ткнуть физиономией во что-нибудь твердое, чтобы расквитаться за доставленные неприятные минуты.

– …Значит, говоришь, – гудел дядя, – тут в ночь грузовой пойдет?

– Да, г-господин хороший, – с запинкой отвечал мужской голос.

Себастьян вошел в комнату.

– А, племянничек! – немедленно обратился к нему дядя. Портрет стоял возле окна, лицом к входной двери. У стола в полной растерянности сидел мужчина в серой форменной куртке железнодорожника – вероятно, смотритель. У стенки жались двое, невзрачно одетые и с тоской в глазах. Все троен были очень бледны.

– Дядя, я…

– По крайней мере, у тебя достало ума меня искать! Вот еще бы охранять научился как следует! Куда катится мир! Куда смотрит власть! Воровство цветет махровым цветом! Позор!

– Я тоже рад, что с тобой все хорошо, – сказал Себастьян, переводя взгляд на Гвоздя и Деревяшку, потом на Лазаруса. – Очевидно, что счастливым воссоединением со своим родственником я обязан вам, господа?

Лазарус кивнул.

– Нам, сударь, с магами и самим несподручно ссориться, – сказал он. – Давайте решим дело миром?

– Нет, ты слышал?! – воскликнул Ипполит. По голосу было ясно, что настроен он решительно.

– Конечно, миром, – сказал Себастьян, прикинув, что противников трое, а он один, да еще с портретом.

Повинуясь распоряжению Лазаруса, Деревяшка сбегал в буфет и принес бутылку наливочки. Себастьяна с почетом усадили за стол, накормили похлебкой, объяснили, что они – из одного только уважения к господину Биллингему – сами собирались везти портрет в Ранкону, дабы вручить в целости и сохранности Себастьяну в собственные руки. Видать, дядюшка Ипполит и правда напугал воришек до полусмерти.

– Как бы нам еще уехать отсюда?

Ему рассказали, что можно переночевать в Крамслоу, чтобы наутро сесть на следующий поезд до Ранконы. Гостиниц поблизости не было, но в деревне господина Брока охотно примут. Еще в три часа ночи через Крамслоу пройдет грузовой состав, который везет уголь. Состав ведет родственник Лазаруса, он может взять пассажира. Удобство там, сами понимаете, господин Брок, но уж они расстараются, чтоб его устроили со всем комфортом, какой только возможен. И вообще,

Оставаться на ночлег в Крамслоу Себастьян сразу отказался, решив, что можно разок и пострадать, зато как можно быстрее покинуть это местечко.

«На борт» его и впрямь приняли. Правда, пришлось довольствоваться закутком для хранения инструмента и разного барахла. Закрепив снова скрытый тканью портрет, Себастьян попытался уснуть под непрекращающееся брюзжание дяди Ипполита и мерный стук колес, но лишь несколько раз погружался ненадолго в тяжелую дремоту. Ранкона в эту ночь казалась ему недостижимым миражом.