39. Обвинение

Случай с Катариной подал мне отличную идею. Я подумала: было бы хорошо, если бы люди могли не только попробовать на вкус ту или иную эмоцию и стать немного счастливее и радостнее, но и изменить себя — на время, ради какого-то важного дела.

Один перед предстоящим выступлением с речью купит пирожное красноречия, другой перед встречей с занудным родственником — пирожное терпения, а третий захочет привлечь немного удачи перед важной сделкой.

Таким образом, в моем ассортименте появились новые пирожные с волшебными свойствами.

Пирожное уверенности — для тех, кто стесняется или боится сделать решительный шаг с добавлением финиковой пасты и мускатного ореха. Делает голос тверже, походку увереннее, мысли — более собранными.

Пирожное красноречия — для тех, кому трудно подбирать слова или убеждать других. Сладость речам придаст полюбившийся мне лавандовый сироп, для свежести ума подойдет мята, а для остроты мысли — щепотка имбиря. Будучи съеденным, эта сладость даст легкость в беседе и сделает речь выразительной и убедительной.

Для тех, кто быстро раздражается пригодится пирожное терпения. Лаванда для спокойствия, миндаль для стойкости, подогретое молоко — олицетворение уюта. Благодаря тщательно подобранным ингредиентам и вложенному в них особому настрою, съевший десерт человек становился более сдержанным и куда легче подавлял вспышки раздражения.

Пирожное памяти — для тех, кто боится забыть важное. Грецкий орех для мудрости, черника для четкости мыслей, лимонная эссенция для яркость восприятия. И вот ты уже лучше запоминаешь информацию и играючи восстанавливаешь забытые детали.

Пирожное спокойного сна — для тех, кто мучается бессонницей. Ваниль для уюта, ромашка для расслабления, капля карамели для сладкого сна. Десерт окутывал легкой сонливостью и помогал уснуть.

Пирожное честности помогало признаться в чувствах или сказать правду. Для него я взяла прозрачный сахарный сироп, лимон  и легкий миндальный крем.

Кроме того, я улучшила пирожное вдохновение, которое теперь не просто пробуждало идеи, а дарило ясность ума. Легкий мусс в его составе олицетворял само вдохновение и воздушные мысли, глазурь — сладкие идеи, цветочные настои — творческое воображение.

Мои десерты разлетались как горячие пирожки. И молва о них — не только вкусных, но полезных и зачарованных — и впрямь ходила по всему Ханиглоу.

Признаться, я начинала всерьез задумываться о… масштабировании. Расширении, то есть. Точка в самом центре рынка — это хорошо, да вот только представители именитых и знатных семей, как выяснилось, как оказалось, предпочитали приобретать сладости в более престижных кондитерских.

Да и кому не хотелось бы иметь не просто свой уголок, а целую лавочку? А по вывеске горожане сразу могли бы понять, что имеют дело с особой, зачарованной выпечкой. Кроме того, заработав денег, я могла бы выкупить у Грознака печь. И заниматься готовкой прямо там, что называется, не отходя от кассы. За стенкой, конечно, но так всяко было бы быстрее.

А продавать пирожные, пока я пополняю запасы, вообще могла бы Зефирка. За сдельную плату. Точнее, за процент от проданного. Продаст двадцать пирожных — съест два. Чем не мотивация? А продавать она определенно умела.

Беда в том, что свободных лавочек в Ханиглоу не было. Совсем. Я нашла лишь пару вариантов от торговцев, планирующих переезд в столицу. Однако такую аренду мне не потянуть…

Кроме того, неумолимо близился Сладкий Фестиваль. А у меня в голове все еще не было четкой идеи о том, что именно представить на конкурсе. Точнее, идей было великое множество, но они не складывались в одну, на которой можно было бы остановиться.

Все, что я смогла сделать в этом направлении — это отправить официальное письмо в Гильдию кондитеров (оказывается, тут была и такая), своеобразную заявку на участие в Сладком Фестивале и соревнованию за Кубок Меллиферо.

В список дел и явлений, ставших уже почти привычными, добавились и вечерние прогулки с Корвином. Догадываюсь, что они были отдушиной для нас обоих. Он сбегал из кабинета, заваленного бумагами, в котором явно чувствовал себя как в клетке. Я отдыхала от неизменного теперь цикла готовки-продажи-готовки. Грех жаловаться, мне нравилось все это, но…

Еще мне нравилось гулять с Корвином по окрестностям Ханиглоу с его плащом на своих плечах. Кажется, я уже почти намеренно не покупала собственное пальто. Днем было тепло, а вот вечером… Мне нравилось вдыхать его запах. Тогда создавалась иллюзия особой близости с ним.

О словах, явно вырвавшихся у Корвина, мы, конечно, не говорили. Словно сговорившись, мы избегали любых тем, что касались “нас”. А вот то, что происходило с Альдусом, тревожило нас обоих.

— Он все чаще запирается в себе, — глухо, будто через силу признался Корвин. — Стал очень молчалив… Я имею в виду, даже для скар’рина. Не хочет лишний раз показываться на улицах Ханиглоу.

Ох… Потерю дара и свое отстранение Альдус явно воспринимал очень тяжело.

— Альдус просит… Нет, почти требует, чтобы я взял себе другого напарника. Ну то есть стал переводчиком для другого скар’рина.

— А ты?

Корвин пожал плечами.

— Сказал ему, что я этого не слышал. Альдус, разумеется, назвал меня упрямцем, но он может ворчать сколько угодно. Я не променяю его на другого напарника.

Я понимающе улыбнулась. Я бы тоже не променяла Зефирку ни на какого другого фамильяра. Даже если бы она утратила свой чудесный голосок… и требовала бы кормить ее десятью пирожными в час.

— Если бы я могла только помочь Альдусу… Какая из меня волшебница, если я не могу прийти на помощь тем, кто нуждается в этом? Селвиону не помогла, пусть он и пытался успокоить меня тем, что…

Я вдруг осеклась и резко остановилась посреди дороги.

— Что? — насторожился Корвин.

— Он сказал: “Иногда все, что имеет значение — это само намерение”. Понятно, что он говорил про мое желание помочь, о том, что оно само по себе ценно, но… Я так хотела узнать, на что я еще способна! Но только сейчас поняла… Я должна вернуться к самому началу.

— Ничего не понял, — признался Корвин.

Я улыбнулась ему.

— Все в порядке. Считай, я побеседовала сама с собой.

— Правильно, почему бы не поговорить с красивой и умной девушкой?

Щеки обжег румянец, но мои мысли почти сразу же вернулись к Селвиону, Альдусу и чарам.

— Я ничего не буду обещать, но… попробую кое-что новое. И если получится… Ты первый обо всем узнаешь.

— Договорились, — улыбнулся Корвин.

Мы продолжили путь — в уютном и ничуть не неловком молчании.

— Катарина не рассказывала тебе новости? Хотя… о чем это я. Я и сам узнал их случайно, когда решил заглянуть к ней на чай.

— Новости? — с замиранием сердца спросила я.

За этой суетой я совершенно забыла о пирожном смелости! Оно уже давным-давно должно было подействовать! Неужели Катарина решила показать миру свои картины?

— Она хочет открыть магазин одежды… или что-то в этом роде.

— Подожди… Что?! А как же картины?

Корвин, остановившись, сощурил глаза.

— Какие еще картины? — в его голосе отчетливо слышалось лукавство. — Откуда ты о них знаешь? Катарина не показывала их ни единой живой душе. Ну… кроме меня.

Пришлось сознаться Корвину — почти стражу порядка, между прочим! — в совершенном мной проникновении. Его мой рассказ позабавил (особенно та его часть, что касалась неожиданных талантов Зефирки), так что я могла не бояться, что на меня наденут наручники и упекут в тюрьму за взлом и проникновение. Правда, в тайную комнату, а не чужой дом.

Однако выяснить, почему мое пирожное воздействовало на Катарину столь странным образом, мне не удалось. Нашу беседу грубым образом прервали.

В первое мгновение, увидев несущегося ко мне скар’рина, я подумала, что это Альдус. Но быстро поняла: это не он. К тому же за ним шли двое. Один, судя по знакомому крою и вышивке на плаще, страж порядка, только уж очень молодой. А другой — мужчина в штатском, с багровым лицом и яростным взглядом.

— О, господин Крейн, — удивился молодой детектив. — Вы что, уже арестовали ее?

— Что?! — воскликнули мы одновременно с Корвином.

Мужчина поднял дрожащую руку и указал на меня.

— Это она! Из-за нее я лишился своего дара!