14. Кей. Где-то в пучине вины, сомнений, ревности и страсти у подножий Западных гор

Джелайна уплыла из-за стола, только напоследок хвостом плеснула. Как иглобрюхий жаброног. Я, правда, никогда не был на море. И сам иглобрюхого жабронога не видел. Но читал красочное описание того, как он бьет хвостом по воде. Если коротко, то все утираются.

Мы переглянулись с бабой Тоей.

Старушка была вредная и ехидная, однако незлобливая и понятливая. Она проводила взглядом Джелайну, пока за ней не закрылась дверь. Потом посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло нечто, напоминавшее сочувствие. Но она промолчала, хвала Дайне.

Может, и «веник» даст на ночь.

Лучше два.

- Ты бы, Кейратушка, немощной бабушке тубареточку бы починил… Все, - ненавязчиво попросила баба Тоя.

Мне-то что, я-то починю. Мне чего не починить. Немощной бабушке. И даже не буду говорить, что когда мы уходили, лестница скрипела, аж уши закладывало. А когда вернулись, она даже звука не издала. Бабулька-то немощная, что ж ее по попусту беспокоить глупыми подозрениями. Оскорбится еще. Или отправится на погост раньше времени, а мне до конца жизни вину тащить. Не, я лучше «тубареточку» починю. Все. И крыльцо поправлю.

Тем более что к Джелайне ближайшие пару часов лучше не подходить. В общем-то, она уже практически свела два и два и сообразила, где мы. А если она припомнит, кто отдавал координаты порталистам и откуда я родом, то меня уже ничто не спасет. Кроме Дайны. Координаты я брал наугад, но тыкал пальцем я во вполне определенной географической области. Нужно было забросить нас туда, где не сразу найдут. И где есть вероятность наткнуться на тварей.

Но такой я не ожидал.

С одной стороны, я был рад, что Джелайна решила идти в деревню за помощью, а не пытаться поймать морозную тварь в одиночку. С нее станется. С Джелайны. И с твари.

С другой – одна мысль о том, что за помощью она обратится к бабо-лею, приводила меня в бешенство. И отчаяние. Казалось, еще немного, еще пару дней, – и мы начнем нормально разговаривать. Я бы смог с нею говорить, а не превращаться в дубовый столб от одного ее присутствия. А так-то я же не дурак. И не урод…

…А-а-а!..

Это я размечтался и молотком по пальцу врезал. М-м-м!

- Кейратушка, тебе подсобить чем?

Яду мне, пару стаканчиков. У вас должно быть, я в вас верю.

- Благодарю, баба Тоя. Сейчас пройдет.

- А ну-ка я тебе бальзамчиком помажу, - старушка полезла куда-то под печку, вынимая из-под полатей разномастные неподписанные склянки. – И всё. Как выпень хвостом снимет.

Я вспомнил следы хвоста саблехвостого выпеня на дереве. Глубокие такие следы.

- Нет, бабуль, правда не надо. Да и дорог мне палец пока. Чтобы его… всё. Хвостом.

Бабулька вредно захихикала, оценив шутку.

- Лучше позвольте, я баньку затоплю, - договорил я.

- Дык, мне воды-то из колодца не жалко. И дровов не жаль, - деловито заявила старушка. –Ежли еще нарубишь, - быстро опомнилась она. – Только крылечко вперед. А то хто ж после баньки работает? А вы ужо завтра уходить собралися. Я ж для вас, как для родных стараюсь: и воду, и дрова, и баньку, - нахваливала себя старушка. – И кашу, и сало…

Снова ткнула носом в это сало, как нашкодившего котенка. Была бы у меня совесть – рухнул бы, насмерть загрызенный.

- И с чаго сбегаете-то? Нешта хто обидел? – закончила она на траурной ноте.

- Тварь, - признался я.

- Это хто – «тварь»?! Это я – тварь?! – бабульку аж подбросило.

- Нет, нет… Это мы в лесу тварь нашли. Когда по грибы ходили.

- А, этого-то, - выдохнула старушка Тоя. – Этого-то добра у нас в округе даже искать не надо – само подтянется.

- А такая… большущая, со светящимися синими глазами, давно у вас тут водится?

- …И кашу, и сало… - бормотала себе под нос бабка, слегка кивая головой на каждом слове. - Настоечку, штоле в погребе нашли?! – возмутилась она.

- Ни-ни, - уверил я. – Просто пьяноголова перенюхали.

Старушка возмущенно засопела. А возразить-то нечего.

- Бабуль, а как вы с мышами боретесь? – вернулся я к Открытиям Дня.

Любопытно же, где Джелайна себе мелкозуба оттопырила.

- Так, голодом морю, - встрепенулась бабулька. – А у оставшихся мышей кусок сухаря поперек горла застревает, как подумают, кого объедают!

Не, с бабой Тоей каши не сваришь. То ли тупая, то ли очень хитрая.

- Пойду я крыльцом займусь.

- Иди, милок, иди. Еще пару часиков, а там сумерки ужо. Самое время… мыться.

Пока я менял прогнившие доски на крыльце, женщины готовили ужин. Не знаю, как бабульке удалось заставить Джелайну испачкать руки в муке, но удалось. Она и нос в муке испачкала, и щеку. Мне так хотелось стереть белые следы с ее лица, что я был готов еще раз врезать молотком по пальцам.

А лучше слизнуть.

Или сцеловать.

Она была такая милая и домашняя в бабулькином переднике. Сдувала спадавшую на лоб челку и ожесточенно кромсала крутое тесто, будто оно было последней тварью. В смысле, силы уже беречь не нужно и можно оторваться по полной.

И такая красивая.

И такая недоступная.

Я словно окунулся в день нашей первой встречи, о котором она даже не подозревает. Потому что ее взгляд был снова направлен куда-то в никуда. Далеко-далеко. Наверное, представляет, чем будет заниматься со своим бабо-леем при встрече. Самое обидное, что у меня на него даже рука не поднимется. Драться со слабыми – это низко. И недостойно. Хотя он, конечно, найдет какую-нибудь другую вескую причину, чтобы избежать простого мужского выяснения отношений.

Потому что где он, а где – мужик?

Ужин прошел почти в гробовой тишине. Именно за столом стало понятно, что все разговоры крутились вокруг Джелайны. Именно она направляла нити в нужную сторону, насыщая застолье энергией.

Мне очень ее не хватало. И судя по тоскливым взглядам бабы Тои, которые она периодически кидала в сторону Хольм – не только мне.

Я натаскал воды в железный бак над печкой и еще – в большую бочку в дальнем углу. Запалил дрова. И сел на пол, прижавшись спиной к рубленой стене. В моечной пахло сыростью и прелой листвой. Наверное, веник добавил аромат. Я представил, как Джелайна раздевается и забирается на полок. Интересно, она парилась или просто помылась в лохани. Воображение рисовало тонкую фигурку в пене, сквозь которую проглядывают розовые вершинки сосков. В голове повело, а тело одеялом окутала теплая апатия. Хотелось просто сидеть и мечтать. В конце концов, я уже столько всего сделал за день, что имею право немного побездельничать.

Взгляд скользнул вверх и наткнулся на встречный взгляд стоящей у окна Джелайны. Сил двигаться не было. Я сидел и смотрел ей в глаза, и словно бездна открывалась у меня в душе. Потому что это было дико сладко и больно.

А потом она позвала меня. Поманила коротким жестом ладони. И я пошел. Я бы пошел к ней на край света. К тварям на рога.

Хотя ни там, ни сейчас меня не ждало ничего хорошего.

- Кейрат, где мы сейчас находимся? – спросила Джелайна, стоило мне подняться. – Только увольте меня от этих: «в избушке в лесу».

- Не знаю.

Я правда не знал. Мне были известны координаты телепорта, то, куда мы выбрались потом, двигаясь по ее сомнительному артефакту, даже не представлял.

- Не врите, - взгляд Джелайны пробивал меня насквозь, как раскаленной спицей.

Хорошо. Я молчу.

- Мы ведь где-то в районе Западных гор? И нас сюда неслучайно закинуло?

Я молчал.

- Зачем? Просто скажите, зачем?

Как я мог сказать «зачем»? Я и с «почему?» не определился до конца.

Она встала и прошла мимо. А я остался стоять там же, у лестницы на чердак. Возле самого окна.

Я видел, как она, обнаженная, вошла внутрь. Как она старательно отмывала тело. И обливалась из лохани. И как вода срывала пенный покров со вздернутой тугой груди с вишенками сосков и с темного треугольника между ног. Как она наклонялась, чтобы промыть голову. Я не должен был, но смотрел. А она, не стесняясь, мылась у меня на глазах, будто хотела сказать: я тебя настолько не считаю за мужчину, что даже не стесняюсь. А я был готов умолять ее на коленях простить. И хотя бы поднять на меня взгляд.

Но она не подняла.

Даже когда вернулась.

Прошла в свой угол, запалила, не таясь, магический светлячок, вынула из рюкзака свой журнал и погрузилась в работу.

- Чего вы ждете? – строго спросила она, не отрываясь. – Там свободно. Нам завтра рано выходить.

И я пошел. Апатия, только другая, апатия обреченного, наполнила меня до краев.

Когда я вернулся, на чердаке было уже темно. И тихо.

Стоило коснуться спальника головой, как желание скрутило меня, как поломойка тряпку. Я закусил кулак, чтобы не застонать. Это было что-то за гранью. Оно выжигало, словно нетушимым огнем огнеплюя. И я позволил ему охватить меня. И горел в нем. Я заслужил его.

Горячий пар бани, физическая нагрузка и перепады силы сделали свое дело. Я растворился во сне.

Но и там я не обрел покоя…