Глава 24 · Варвара

Жизнь превращается в высушенную пустыню. Очевидно, сбывается проклятие Лики Беккер, иначе, как объяснить, что со мной происходит? Я говорить не могу. Открыть рот кажется непреодолимой задачей. Сделать шаг — чудовищным испытанием. Я пропускаю занятия и целыми днями лежу без сил. Поднимаюсь, чтобы не пугать Майку и бросить в себя какую-то еду. Меня морозит, тошнит и еще… у меня задержка. Да, чтобы понять, что я беременна, мне не нужно идти к врачу. Надо попросить Малинину купить тест. На всякий случай. Хотя я и так знаю, что там будут две полоски. Ирония судьбы, как вы считаете? Варька Поленкина, выдумавшая беременность теперь беременна на самом деле! Прямо сюжет для сериала. Как быть? Как признаться в этом парню, который слышать ничего обо мне не хочет? Федька ничего не ответил… Мало того, сообщения так и остались в статусе непрочитанных. Мои вопросы, просьбы объясниться — он даже не соизволил открыть переписку. А, может, заблокировал меня… Как это я сразу не подумала!

Приподнимаю тяжелую, как чугун голову и пялюсь на мокрое от слез пятно. Наволочка пропиталась ими полностью. Какая же я стала жалкая! Растеклась, поверила, воспрянула, как птица Феникс… Влюбилась. В голубые чистые глаза и мягкую улыбку лучшего друга. «Дай мне себя… Ничего сейчас не говори…» Может, надо было сказать, что люблю… Пускай бы это было неправдой…

В мои всхлипывания вплетается звук открываемого замка. Малинина пришла с семинара на перерыв. Сейчас пообедает мясным соусом, сваренным мной, и отправится на лекцию к Драконихе Петровне.

— Варюшка, ты как? — надтреснуто спрашивает она.

— Я беременна, Майка. — Объявляю без прелюдий. — Задержка четыре дня. Тошнит и…

— Ну, дела, Поленкина. Поэтому ты… лежишь всю неделю? Тебе плохо, Варь? Если плохо, давай сходим к врачу? Не могу смотреть, как ты… страдаешь.

— А надо ли? Ходить к врачу и беспокоиться о ребенке. Я не нужна ему, Майя. И ребенок мой… тоже не нужен. Так-то… — глубоко вздыхаю, прикусывая губу до боли. Много чести всяким там, чтобы я беспрестанно плакала.

— Варька… — Малинина расстегивает куртку и обнимает меня. Всхлипывает, причитает… Грозится божьим судом Федьке и Личке. Вот дуреха! — Ты же аборт не собираешься делать, Варь?

— Не знаю. А как я потяну ребенка одна?

— Федька он ведь не Андрей. Он ответственный. Приедет, и вы поговорите. Не нужна, разлюбил… Всякое бывает, но своему ребенку он обязан помогать. — Малинина гладит меня по голове, как маленькую.

— Не хотела я так, Майя. Чтобы только из-за долга и ответственности. Я ведь… я его полюбила, Малинина. — Прячу лицо в ладонях, стыдясь своих чувств. — По-настоящему полюбила.

— А разве его можно не полюбить, дурочка?

— Так что… пойти к врачу? Родить маленького Горностая? Пусть думает, от чего отказался?

— Да, Поленкина. А когда ребята возвращаются?

— По слухам, добытым мной от Вареникова, через четыре дня. — Закатываю глаза.

— Вот и хорошо. Не отвертится от разговора.

Малинина уговаривает меня принять душ и накраситься. Нарядиться в платье и прийти на лекцию Дины Петровны. Меня не останавливает даже присутствие экономистов и, с вероятностью в сто процентов, Анжелики Беккер. Подходить к ней и мириться я не собираюсь. Майка заплетает мне косу, набрасывает на плечи шарф, протягивает висевшую на крючке куртку. Носится со мной, как с хрустальной вазой, честное слово!

— Полис возьми и паспорт, — командует она. — После лекции сходим в студенческую поликлинику к гинекологу. Надо тебя на учет поставить. — Майка ест мясо прямо из кастрюли.

— Ты еще напомни мне купить контейнеры для мочи в аптеке! — бубню я.

— О! Точно. Купим сейчас. И пелёнки одноразовые для осмотра. — Пожимает она плечами.

Малинина покупает нам кофе в кондитерской, а я… вдыхаю аромат и едва не демонстрирую окружающим съеденный обед. Как же тошнит, черт! Убью Горностая за эту подставу, когда увижу! Закрываю рот ладонью и возвращаю Майке стаканчик.

— Поленочкина моя… Плохо, да?

— А ты как думала, Малинина? Что-то рановато для токсикоза. Нехорошо это. Теперь и от кофе придется отказаться.

— Идем. А то опоздаем. Вечером пойдем к врачу.

В аудитории многолюдно. Гул голосов смешивается с шелестом страничек и скрипом стульев. Студенты переговариваются, суетятся, не обращая на наше появление никакого внимания. Краем глаза замечаю студентов экономического факультета и хмурую Беккер среди них. Раньше она всегда сидела с нами… Махала рукой, едва завидев нас, улыбалась и подходила ближе. А сейчас воздух замерзает от мелькнувшего в ее глазах холода, а сердце ощутимо колет от воспоминаний…

Дина Петровна задерживается. Майка деловито бросает взгляд на скромные часики и теребит странички конспекта. Модницы Хохловская и Тищенко достают косметику и на глазах у всех начинают поправлять друг дружке макияж. Чередниченко режется в виртуальные карты, лениво откинувшись на спинку стула. Все болтают, лентяйничают, расслабляются… Староста курса Марина Ягодкина достает вязание, ее подружка Лиля Фомичева книгу… Зачем я только пришла? Сидела бы дальше в своей каморке и страдала… Мне-то заняться нечем! Остается только пялиться в экран телефона. Гипнотизировать фотку Федора на заставке и надеяться на ответ.

— Глянь, Варька, Вареников приперся. Что-то случилось? Где Дракониха? И почему заранее не предупредили об отмене лекции? — толкает меня в бок Майка.

Я поднимаю глаза, увидев застывшего возле входа однокурсника — бледного и растерянного. Его, наверное, Дина Петровна отчихвостила? Все замолкают, нехотя отвлекаясь от своих занятий.

— Чего ты застыл, Вареник? За тобой Драхониха гналась? — ржет «острослов» Бабаян.

— Ребята пропали без вести, — хрипло выдыхает Вареников. — Домик на лесной делянке обстреляли браконьеры. Они выгнали наших парней в чащу леса. Их уже четыре дня не могут найти. Веньку Самохвалова, Федора Горностая, Илью Михайлова и Валеру Дроздова. Полиция уведомила ректорат о происшествии. Декан отменил лекцию, они там решают, как помочь. Фирма, которая нанимала наших парней на работу, смотала удочки и отказалась участвовать в поисках. Ребята, нужны добровольцы! — гремит Вареников. — Мы же не оставим мужиков в беде? Кто поедет в тайгу? — он с надеждой всматривается в равнодушные лица и складывает ладони в молитвенном жесте.

— Если они живы, — добавляет Хохловская. — Через четыре — то дня, да в минус тридцать.

А я уже не слышу ничего… Уши закладывает от бешеного пульса, перед глазами хаотично пляшут черные мушки. Задыхаюсь от боли и ужасного предчувствия. Любимый мой, любимый… Я же так и не сказала, побоялась. Феденька мой… Майка трогает меня, хлопает по щекам, что-то спрашивает, а я проваливаюсь в темные липкие объятия и уплываю на волнах в мир бессознательности…