Глава 28 · Фёдор

Пули свистят возле уха, в ноздри забиваются запахи пороха, мокрой псины и собственного пота. Я бегу, не разбирая дороги и захлебываясь слезами. Меня гонят в глубь таежного леса, как дикого животного, играют в реалити-шоу с участием живого человека в роли добычи… Никогда не думал, что сгину в таежном лесу… Умру, как подстреленное животное от рук каких-то зажравшихся пьяных уродов. За спиной слышится собачий лай и скрип полозьев. Похоже, за мной гонятся сани, запряженные собаками. У меня не остается никаких сил… Не представляю, сколько времени я так бегу… Минуты складываются в долгие часы. А, может, я прошел всего сто метров, и это страх обостряет чувства и искажает время? Рюкзака за плечами нет, значит, вернуться на базу, не представляется возможным. Охотники хотят загнать меня поглубже и оставить на съедение диким зверям. Избавляются от свидетеля, вот каков их план! Только почему они не подстрелят меня? Гонят и гонят, взрывая высокие сугробы стрельбой из ружей? Ведь Барсукова они не пожалели? Или их поведение можно считать запоздалым раскаянием? Решили не брать еще один грех на душу.

Я не знаю, куда бегу. Черные стволы деревьев сливаются в сплошную грязно-серую массу, из носа бесперебойно течет и сразу же примерзает к губам… Дыхание сбивается, в глазах темнеет. Искоса замечаю зарубки на деревьях. Протираю глаза влажной варежкой. Черт, это точно зарубки — едва заметные белые полоски, оставленные кем-то, кто… находится совсем рядом.

Сбрасываю с плеч усталость и бегу по следу. От одной зарубки метров двадцать — тридцать по прямой, затем следующий ствол и белая зарубка на нем. Рядом люди — совершенно точно. И об этом догадываются мои преследователи — улюлюканье и стрельба прекращаются, а полозья саней совершают крутой разворот. Я лишь слышу это, потому что боюсь обернуться и получить пулю в лоб. Трусость, скажете вы? Возможно, но куда большая глупость — вступить в неравный бой и умереть.

Звуки стихают, и воцаряется морозная звенящая тишина. Наконец, я один. Остается идти по зарубкам и обнаружить в чертовом лесу кого-то живого.

— Э-э-эй! Есть кто живой? — кричу, утирая примерзшие к подбородку сопли. Лицо не спасает даже маска. От насквозь промокшей ткани кожа замерзает еще быстрее.

Бреду в глубь леса, наконец-то замечая открывшую передо мной картинку зимней сказки. Глубоко дышу, усмиряя сердцебиение и возвращая покой. Я оторвался, вот что главное… Оборачиваюсь, чтобы убедиться в очевидном: вокруг меня ни души. Только глубокий снег, свист ветра, пролетающие над головой птицы. Снег пестрит разнообразными следами, только человеческих здесь нет. Но зарубки же кто-то оставил? Моему упрямству можно позавидовать: я упорно топчу сугробы, идя по меткам. Через полчаса ходьбы деревья заканчиваются, открывая взору крутой обрыв. Что за… фигня? Где домик и следы жизни? Не может же кто-то жить в овраге?

— Тьфу! — сплевываю сквозь зубы и ступаю вдоль оврага. Всматриваюсь в туманную даль, стараясь разглядеть струящийся в небе дымок или охотничий домик. — Главное, я вырвался. — Успокаиваю себя. — Убежал от этих ублюдков. С остальным разберемся.

Топчу снег, чувствуя, как нога вязнет в какой-то яме или… Вокруг лодыжки с хрустом захлопывается капкан. Я дергаюсь, взрывая тишину леса истошным воплем. Чувствую, как хлынувшая из раны кровь пропитывает носки и валенки. Валюсь на снег, пытаясь стянуть металлические зубья с ноги и падаю в овраг…

Качусь кубарем, сгребая на пути ветки, камни, глыбы мерзлого льда. Останавливаюсь, искренне надеясь, что это конец пути, но подо мной что-то ломается — ветка, удерживающая от падения в более глубокую пропасть… С криком лечу и падаю на землю, пронзая тишину звуком глухого удара. Я устал бежать и бороться, скрываться от преступников, как беглая собака. Устал чувствовать обиду, негодование и боль, злость на весь мир за свои неудачи. И сейчас я вижу серое небо, сыплющее в меня хлопья снега, и ничего не хочу… Устал… Тело дрожит от боли во всем теле, валенок насквозь промокает от крови, глаза застилает блаженная тьма… Может, это и есть смерть? Ничего не чувствую и не могу пошевелиться… Впору поразмышлять о жизни, как Андрею Болконскому, встретившему дуб. Веки становятся тяжелыми, тепло стремительно покидает тело. Если умирать, то с песней… И мыслями о той, которую так люблю…

— Варька, я люблю тебя… — хриплю в тишину. — Я такой дурак, прости меня, что не смог стать для тебя кем-то большим, чем просто другом… Видит бог, я пытался.

Меня душат предательские слезы об упущенных возможностях, невысказанных словах… Глаза щиплет, а из груди вырываются слова песни. Как же я хотел ей спеть наедине… Целовать ее, ласкать, а после спеть:

— Услышь меня… Услышь меня. — Давлю из себя слова, а потом смыкаю глаза, ощущая в теле молниеносно растущую слабость.

Наверное, я засыпаю или теряю сознание… Когда в бок упирается что-то острое и твердое, я вздрагиваю, как от электрического разряда.

— Тихо, Джина, тихо! Место! Напугаешь тут нам… Кто это здесь у нас? — звучит возле уха мужской голос.

По лицу скользит лучик фонарика. Разлепляю глаза, встречаясь с чернильными сумерками обрушившегося на меня неба. Звезды едва различимы. Я что пролежал здесь до ночи?

— М-м-м… — пытаюсь встать, но тело простреливает острая боль.

— Тише, сыночек, тише. Видишь меня? — над моим лицом вырастает лицо старика — густые, почти белоснежные брови, мужицкая борода топором, шапка-ушанка, шерстяной шарф, обмотанный вокруг шеи в два оборота.

— Вижу.

— Я Александр Федорович, живу неподалёку. Встать можешь?

— Нет.

— Разберемся. Джина, зови Сильвера! — командует он огромной, похожей на медведя собаке. Та послушно заливается лаем, и на ее зов бежит крупный хаски. — Зовут-то тебя как?

— Федор, — блею, как раненый олень.

— Как папку моего! Сейчас погрузим тебя в сани и отвезем в домик. Ничего, Федька, прорвемся… Повезло тебе, что дед Саша мимо проходил.

Я стискиваю от боли зубы, когда Александр Федорович снимает с ноги капкан, а потом затягивает меня на низкие, застеленные старым ковром сани. Садится рядом, запрягая собак.

— Держись крепче, Федька, едем домой. Ночью обещают метель!