Глава 29 · Фёдор

Сани бегут по пышному снегу, поскрипывают, подпрыгивают на ухабах, унося меня в неизвестность. Зимнее небо с тускло мерцающими звездами, верхушки деревьев, крупные хлопья снега — картинка кружится перед глазами, как музыкальный мобиль, успокаивает, убаюкивает… Смыкаю веки, сосредоточившись на разливающейся по телу боли… Слышу стариковский голос Александра Федоровича, подгоняющего собак. Он звучит громко и твердо, а потом растворяется в вое зимней вьюги…

— Эй, Федя, просыпайся, приехали, — вздрагиваю от голоса старика и безуспешно пытаюсь встать. — Ммм…

— Тише, не торопись, милок. Фу, Джина, перестань!

Шершавый собачий язык прохаживается по моей щеке, оставляя влажный след. Приподнимаю слабую кисть и треплю огромную голову маламута. (Аля?скинский маламу?т — порода ездовых собак аборигенного типа, предназначенная для работы в упряжке, одна из древнейших пород собак. Своим названием Аляскинский Маламут обязан племени Малемиутов. Примечание автора).

— Руки двигаются, уже хорошо, — кряхтит Александр Федорович. — Я сейчас тебя в дом затяну, Федор. На ковер переложу и затяну. Ей-богу, справлюсь!

— Вы простите меня… Честное слово, я бы сам… Да только не могу пошевелиться. Спина болит очень, — пытаюсь оправдаться, да только дед меня не слушает.

Мостит на снегу «устройство для затягивания» и аккуратно меня перекладывает.

Через некоторое время я оказываюсь в просторной бревенчатой избе — душной, наполненной ароматами меда и трав. Дрова в печке звонко потрескивают, пищат и взрываются, отдавая комнате живое тепло. Дед укладывает меня на низкую койку с твердым матрасом. Из груди старика вырываются хрипы, на лбу выступают капельки пота. Он устал таскать меня — здорового высокого парня, превратившегося в кусок неподвижного мяса! Черт! Мне стыдно доставлять деду столько хлопот, но, видит бог, я и вправду не могу пошевелиться.

— Простите… простите за неудобства.

— Молчи, Федька, — задыхаясь, произносит он. — Сейчас накормлю тебя, а потом осмотрю.

— А… вы врач?

— Медбратом работал в реанимации по молодости, — отвечает Александр Федорович. — Оленину ел когда-нибудь?

— Нет. — Качаю головой. — Есть очень хочется, сейчас быка бы съел.

— Это хорошо. Покушаем крепкого бульончика с сухариками. Потом помою тебя, осмотрю. Все хорошо будет.

За окном воет метель, снег скребется в окна, а возле горящей печки сохнут собаки. Поскуливают и царапают бревенчатый крашеный пол когтями. Старик моет руки в металлическом тазике возле печки, подхватывает его и, прихрамывая, идет к выходу. Толкает дверь, впуская облако морозного пара, и выливает воду за порог.

— Метель нешуточная! С трудом дверь открыл. Завтра выйти, боюсь, не сможем. — Извиняющимся тоном произносит он.

— Как же так? Сообщить же надо о моем исчезновении? Я на базе работаю у Саныча.

— Вот это ты… вышел погулять, — присвистывает он, оглаживая бороду. — Далеко зашел… База почти в семи километрах отсюда. От браконьеров бежал? Оборзели, суки. Пугают местный народ, совести нет у них. — Старик грустно вздыхает.

— Да, от них. Мне поручили сообщить о происшествии егерю, но охотники… они…

— Да не волнуйся ты так, Федя. Я десять лет в лесу живу и то… теряюсь, путаюсь в тропинках.

Александр Федорович греет в печке кастрюльку с бульоном. По комнате распространяется аромат дичи, а мое тело, наконец, начинает оттаивать. Пальцы ног покалывают, лицо щиплет. Раненая нога пульсирует от тянущей, усиливающейся боли — на морозе она не так ощущалась.

— Ммм, — мычу, стесняясь орать в голос.

— Сейчас, Феденька. Покушай сначала, сынок, — Александр Федорович садится возле меня на крепкую деревянную скамейку и протягивает ложку.

Я жадно пью бульон, жую ароматное мясо, беспрестанно благодаря Александра Федоровича. Как же мне повезло… Господи, если бы не он, сейчас меня доедали дикие звери…

— Спасибо вам. Ох…

— Давай-ка разденемся. Водичка уже, поди, нагрелась. — Покряхтывая и напевая под нос, старик бредет к печи и снимает эмалированное ведро. Замачивает в воде сухие листья и тянет посудину поближе ко мне.

— Не стесняйся, сынок. Нечего тут стесняться, — певуче произносит Александр Федорович, стягивая с меня одежду. Он опускает в ведро сложенную марлю и начинает меня обмывать. — Сейчас оденем тебя в мою одежду — чистую и сухую. Носил когда-нибудь стариковские вещи? — пытается меня отвлечь старик.

Я мычу, стискиваю от боли зубы, пока он обрабатывает ссадины и обильно поливает рану на ноге.

— Н-нет… Не носил, — шиплю я в тот момент, когда Федорович резко переворачивает меня на живот. — А-а-а-а! Больно как, господи!

— Где болит? Здесь… или здесь? — он давит крепкими сухими пальцами вдоль позвоночника, ощупывает мой крестец, вертит суставы. — Плохо дело, Федька. Компрессионный перелом позвоночника у тебя. Как пить дать! Пальцы чувствуешь? — старик щекочет мои ступни.

— Да. И шевелить вроде могу, но встать…

— Лежать тебе надо. На твердой ровной поверхности. Кормить тебя буду, купать, судно выносить и…

— Я заплачу вам, — надломленно произношу я.

— Цыц! Вздумал чушь пороть. Рана на лодыжке нехорошая, связки разорваны. Сейчас обработаю кожу, наложу повязку. Полежишь, сыночек, пару недель со стариком в хате. — Жалостливо протягивает Александр Федорович. — Обезболивающее на ночь уколю тебе, благо аптечка полная, додумался собрать для себя. Когда решил бороться за дом…

— Что?! Вы что-то сделали? — недоуменно качаю головой.

— Нет, нет, Феденька. Домик мой приглянулся лесной прокуратуре и леснадзору. А я… все же здесь своими руками, строил, облагораживал, у меня и огород есть, и холодный подвал. Я же… выгнать меня, Федька, хотят! Такие вот дела! — почти плачет дед Саша.

— Дайте, угадаю: поэтому вы не хотите светиться, оставлять дом надолго? Вам угрожают?

— Пока предупреждают, — кисло протягивает он, обтирая меня отваром трав. — Секундочку подожди, Феденька. Трусишки сейчас найду чистенькие, носки, штанишки мягонькие, свитерок вязаный… — дед Саша тянется к деревянному сундуку и достает оттуда одежду. — Одену тебя, чайком малиновым напою. Все образуется, не торопись убегать. Ты себе только хуже сделаешь: если спинной мозг повредишь, не миновать операции. А так… трещинки в позвонках срастутся, и будешь, как новенький!

— Я не против полежать, только надо же отцу сообщить, что я жив. Меня и в университете хватятся. — Страдальчески протягиваю. Кажется, я весь превращаюсь в боль…

— С этим проблемки, Феденька. Рации у меня нет, а нам тут с тобой куковать как минимум неделю. Замело до самой крыши, — он взмахивает ладонью в сторону темного окна. — Транспорта… тоже не имею, чтобы ехать. Я пешком хожу по окрестностям. С собачками гуляю, охочусь помаленьку.

— Вы прямо как старичок-боровичок, а не сильный и смелый старик! Не занижайте себя, дед Саша. — Вздыхаю я.

— Не буду, Феденька.

Позволяю деду Саше меня одеть и напоить вкусным чаем, послушно открываю рот и ем мед с ложечки… Александр Федорович делает мне укол и накрывает теплым одеялом… Мне больно. Так больно, что я вою, как раненое животное. А когда сил не остается, проваливаюсь в сон…