Глава 30 · Варвара

— Царствие небесное и… вечный покой, — слова мамы режут, как скальпель. Она шепчет, думая, что я сплю. Произносит страшные слова, лишающие всяческой надежды… Небрежно смахивает ее, как болтающегося на паутинке паука.

— Тише вы, тетя Наташа, — цыкает ей в ответ Малинина. — Пусть Варюха поспит. Слышали же, что врач сказал? Ослабленная, ест плохо, угроза прерывания… или как там правильно?

— Ох… Анемия еще, тонус повышенный, — со вздохом произносит мама.

Слеза медленно катится по щеке и заползает в самое ухо. Обжигает кожу, как крошечный уголек. Я встряхиваю головой и, всхлипнув, отворачиваюсь от стены.

— Я не сплю, — бурчу, встретившись с недоуменными взглядами дорогих мне женщин. — Так кому там царствие небесное, а, мама? — выдавливаю хрипло. Осточертело! Больница эта, жалость и собственная беспомощность.

— Прости, доченька, — чуть слышно отвечает мама. — Глупость сказала, признаю. Это все… от неверия и необразованности.

Ну, начинается! Чуть что — «мы люди простые, необразованные, бедные и прочее бла бла бла».

— Мам, хватит, а? — обрываю, чувствуя, как голос пропитывает предательская дрожь. — Я знаю, что вы не верите… Никто не верит.

— Неправда, — Майка даже с места вскакивает от волнения. — Мы не говорили тебе… В общем, Лешка Вареников организовал поисковый отряд. Местные еще неделю назад искать перестали.

— Знаю. Они нашли Илью, Валеру и Веньку Самохвалова и посчитали, что выполнили задачу, так? — качаюсь, сидя на краешке больничной койки, больше походя на умалишенную, чем на беременную. Как же я устала… Лучше бы они нашли его… Даже мертвого — тогда бы я смогла оплакивать отца своих детей… Знаете, какая мука хуже смерти? Неизвестность. Можно смириться со всем — смертью, болезнью и бедностью, приспособиться к вечной боли, но хуже всего — не знать… Болтаться в пространстве, как беспомощный, ведомый ветром воздушный змей. Верить… Мечтать о несбыточном, метаться от состояния безысходности к эйфории… Ужасно, несправедливо, чудовищно!

— Лешка Вареников получил разрешение деканата и… они… — очевидно, глядя на мое отстраненное лицо, Майка сомневается — говорить или нет? — Он собрал группу добровольцев. Федьку ищут, Варь… Кстати, Личка тоже поехала. Они остановились в том домике, где жили вахтовики.

— Что? Она с ума сошла? То-то я смотрю, она уже неделю не приходит. Зачем, Майка?

— Что «зачем»? Она чувствует себя виноватой, разве ты не понимаешь?

— А если с ней что-то случится? — встаю, нетерпеливо прохаживаясь от койки к раковине. Включаю воду, бездумно споласкиваю руки. — Она думает, что ее смерть в тайге сделает меня счастливой?

— Варька, ну чего ты завелась? — мама обнимает меня со спины. — Лика поехала, чтобы ребятам готовить, вещи их стирать, по хозяйству помогать. Не будет она… ходить по тайге. Наверное. — С сомнением протягивает мама.

— Вот именно. Почему вы молчали? По-вашему, я невменяемая, умалишенная? Думаете, я не смогла бы ее отговорить? К чему эти жертвы? Она думает… она… Это ведь только усиливает мою вину. Какая же Личка дура!

— Варенька, ну зачем ты так? Мы не хотели тебя волновать, вот и промолчали, — пытается быть дипломатом мамуля. — Тебе о малышах думать надо! А ты вон… не ешь, плачешь все время! Как ты Федору в глаза будешь смотреть, если… когда…

— Так «если» или «когда», мамуль? Сама-то как думаешь?

— Я верю, дочка. Вы же такие у меня дома были… красивые, счастливые. Не может оно все так…

— Кхе-кхе… — слышится у входа.

Булавин. Опять пришел. Стоит в дверном проеме и прячет за спину букетик красных роз. Нужна я теперь ему стала? Жалко? Как же бесит… С чего вдруг такая забота? Надо спросить у Малининой — может, мне субсидия какая-то положена от государства? Как матери-одиночке? Или компенсация от фирмы, организующей вахту?

Мама начинает суетиться, тянуть за руку ошарашенную Малинину (она не знала, что Андрей меня проведывает), собирать в пакет пустые пластиковые контейнеры и любопытно зыркать по сторонам.

— Познакомься, мамуля, это мой бывший парень — тот, кто должен был приехать на Новый год. И вместо кого… и… — задыхаюсь, не в силах произнести имя Федьки.

— Здрас-сте, — поджимает губы мама. — И до свидания. Пошли мы, Варюшка. Завтра придем.

Мама и Майка отчаливают в общагу. С одной стороны я рада, что она приехала — мама готовит вкусную еду и помогает Малининой по хозяйству, но с другой… Своим неверием мама связывает меня по рукам и ногам, топчет ростки надежды, робко пробивающиеся в сердце, на корню.

— Привет. — Здороваюсь сухо.

— Как чувствуешь себя, Варь? — Андрей тихонько подходит, вручает мне скромный букет и садится на белый больничный стул.

— Нормально. — Равнодушно пожимаю плечами.

— Нормально, — ёрничает он. — Почему тогда не выписывают?

— Андрей, что ты все вокруг да около? Чего тебе? — протягиваю, изображая на лице скуку.

— Варька, в самом-то деле, поигрались и хватит. Давай мириться. Я знаю, что своим поступком… Я поступил, как трус. Но я… осознал. Короче, я готов нести ответственность за тебя и детей. Фух, сказал, — Андрей облегченно вздыхает и утирает лоб.

— То есть ты думаешь, что я брошусь в твои объятия сейчас, когда отца моих малышей ищут в тайге? Что ты себе позволяешь? — взрываюсь я.

«Молчи… Только не говори мне, что его нет в живых. Только не говори…»

— Варька, понимаю, что режу по живому, но… к сожалению, шансов найти Федора живым нет.

— Уходи! — закрываю уши руками и поджимаю коленки. — Уходи, Андрей! Вон!

— Дура! Как ты детей растить будешь? Одна? — его голос противно прокатывается по стенам палаты. Хорошо, что девочек вчера выписали, а я лежу одна. Или, напротив, плохо? Напряжение между нами зашкаливает.

— Не хочу тебя видеть, Андрей! Ты… мизинца Федькиного не стоишь! Правильно он отметелил тебя! Он… он ведь жениться на мне хотел, потому что любил.

— Да при чем здесь он, Варюха! Ну не верю я, что ты так быстро меня забыла. Пожалела парня, дала…

— Что?! Ну-ка вон отсюда! Или я охрану позову! — вскакиваю с кровати и со всего размаху бью Булавина его веником по лицу. — Одна? Да я лучше одна буду, чем с таким… Чем с таким ничтожеством, как ты!

— Ну и… пошла ты!

Я закрываю дверь палаты. Забиваюсь под одеяло, как еж, и плачу. Обнимаю поникшие плечи и выпускаю на волю свою боль…

«Ты не можешь уйти, Федя. Не имеешь права покинуть меня… Сейчас, когда я… так сильно люблю тебя».