Глава 19

Герда

Через двое суток меня наконец переводят в обычную палату. Сюда могут приходить посетители, но им приходится экипироваться. Моё состояние ещё не совсем стабильно, иммунитет ослаблен, да и вообще весь мир кажется чем-то новым.

Первая, кто переступает порог, – Марина. Я ожидала кого угодно, но только не её. Она улыбается, но я вижу её взволнованный взгляд, немного робкие, боязливые движения. Доронина присаживается на стул совсем близко. Сжимает мою ладонь.

У меня нет слов, да и нужны ли они? Я не знаю.

– Как ты?

– Нормально. Наверное, лучше, чем было.

– Я так переживала, – глубокий вздох.

– Моя дочь…

– Она уснула. Я не стала её будить.

– Правильно. А Богдан?

– Он придёт завтра, – отворачивается, – завтра.

– А мама?

– Она вылетела в Москву, я поэтому и здесь. С Теоной.

– С ней всё хорошо, с мамой?

– Да, всё хорошо. Но ей нужно было улететь.

– Вы мне что-то недоговариваете. Давайте будем честны.

Марина трёт лоб, нервничает.

– Твой отец, он умер. Ольга полетела туда, у неё была истерика, делали укол…

– Давно он?

– Вчера. Сердце остановилось.

– Он много пил. Очень много пил.

Набираю в лёгкие побольше воздуха. Как бы я его ни ненавидела, сколько бы ужаса он ни принёс в мою жизнь, мне всё равно жаль. Жаль, потому что он мой отец. Жаль, потому что, пройдя всё то, что случилось со мной, начинаешь иначе относиться к людям. Иначе смотреть на вещи. И что ни говори, но в нашей с ним жизни ведь было что-то хорошее. Непременно было…

– Герда, ты, главное, не волнуйся. Тебе нельзя. Богдан запретил мне тебе рассказывать, но я подумала, что так будет лучше.

– Спасибо, что рассказали. Но знаете, за что я никогда не скажу вам спасибо, чего никогда не забуду?

Марина Юрьевна понимающе кивает, переплетает свои пальцы в замок и смотрит так… не с сожалением или виной. Нет. Просто ровно. Холодно.

– Он должен был знать тогда, о том, что произошло. О том, что ты потеряла ребенка. Это кощунственно прозвучит, но, чтобы побороть одну боль, иногда нужно почувствовать другую.

– Я вам никогда не нравилась.

– Скорее, мне нравилось в тебе не всё. Я знала, что у моего сына будут неприятности из-за тебя, как и то, что он никогда не посмотрит на кого-то заурядного, обычного. Я думала о тебе многое, в зависимости от времени мои мысли были разными, но я никогда не могла подумать, что ты обречёшь себя на такое из-за него. Мне очень жаль. Богдан не знает, что я в курсе. Мне обо всём поведал муж. И я прошу, чтобы всё так и осталось. Мне не нужно, чтобы мой сын об этом знал.

– Тайны – это плохо. Это так ужасно, это одно из того, что я поняла за эти годы.

– И тем не менее.

– Ладно. Он всё равно догадается.

Она широко улыбнулась.

– Ничего не поменялось, – покачала головой, – но прошло так много времени. Годы. Наверное, я бы так не смогла. Не ради мужчины. Ты сильная, я знаю, что всё у вас будет хорошо. Просто знаю это.

Чувствую подступающие слезы и ком, образовавшийся в горле. Мне тяжело об этом думать. О времени. О его потере. О прошлом. Очень тяжело, но я пересиливаю себя, потому что я должна жить дальше. Мне есть ради чего жить. Мне, чёрт возьми, всегда было ради чего жить дальше, но я, как прирождённая слабачка, боялась этого, всего боялась.

Марина сжимает мою ладонь, а после уходит. Её грациозная медленная походка почему-то запечатлевается в моей памяти. Возможно, оттого, что за эти несколько минут я услышала много того, в чём боялась признаться себе сама.

Утро меня встречает солнцем и радостной улыбкой дочери. Тея лежит рядом, свернувшись в клубочек под моим боком. Она тихо посапывает, и всё, что я могу сделать своим ослабшим телом, это слегка её приобнять, а если точнее, просто положить ладонь на её спинку.

– Мамуля, – это первое, что она говорит, едва открыв глазки.

Меня переполняют эмоции, но их жёстко пресекает физическая слабость. Мы лежим с Теей так очень долго. Она с упоением рассказывает о том, как ездила в гости к Марине, о кукле и красивом дяде, о вкусном пирожке. В этих её рассказах я чувствую искреннее тепло, привязанность. Она успела привязаться к семье Шелеста, но это лишь вершина. Саму суть я понимаю после её вопроса:

– Мама, а Богдан будет жить с нами? Он же не уйдёт? Да?

Её большие тёмные глазки покрываются влажной плёночкой. Тея смотрит на меня с надеждой.

– Не уйдёт!

Поднимаю взгляд. Шелест стоит в дверном проёме, а я даже не услышала, как он вошёл. Растягиваю губы в улыбке. Он подходит ближе, и от меня не скрывается то, что он прихрамывает. Чуть позже я сопоставлю факты и вытрясу из него правду, но это будет позже.

– Ты пришёл, – выдыхаю, чувствуя его прикосновения, – я так ждала.

– Не мог раньше.

– Забери меня отсюда, я хочу домой.

Тея, услышав слово «дом», расцвела ещё больше.

– Месяц. Через месяц мы вернёмся в Москву, а пока поживём здесь. Так нужно.

Он немного склоняется к моему лицу, касаясь губами виска. Вдыхаю его запах, чувствуя внутри сумасшедшее, родное тепло.

По возвращении в Москву через тридцать дней я посещаю клинику, где лечилась до этого. Если возникают какие-то внештатные ситуации, все решения автоматически принимает Штаркман. И если нужно, то прилетает в Москву. Не представляю, сколько усилий стоило Богдану подписать на такое врача с мировым именем. В общем, восстановление идёт не плохо, мы с моим новым костным мозгом, кажется, друг другу нравимся и даже начинаем дружить.

Пока я не готова съездить на кладбище к отцу, а вот мама оттуда не вылезает. Мы говорили с ней всего раз, и я очень благодарна Марине, что она её поддерживает, потому что из меня пока очень и очень плохая жилетка. Мне бы со своими ужасами справиться. Впрочем, маму это не напрягает. Мне кажется, ей нужно наконец пережить это. Вот так жестоко и трагично, но иначе, наверное, в их отношениях было никак.

Тея всё это время не отходит от меня ни на шаг. Боится, что я опять надолго куда-нибудь уеду. И это понятно. Моя маленькая девочка, сколько же ей пришлось пережить за это время, уму непостижимо. Но теперь я уверена, что всё будет отлично. Я сделаю для этого всё.

Богдан ещё утром уехал по делам, и я в который раз заметила, как он закинулся обезболивающим. Шелест не хочет ничего слышать про хирургическое вмешательство просто-напросто заглушает боль в беспокоящей ноге. Я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как до него донести. Потому что, если он что-то вбил в свою голову, его очень и очень сложно заставить свернуть в другую сторону.

В комнате хлопает дверь. Оборачиваюсь, не в силах сдержать улыбки.

– Привет, ты сказал, что задержишься…

– Решил отложить это на потом. Ты как?

– Хорошо, врачи говорят, что у меня всё замечательно, – поднимаюсь с кровати, шагая к Богдану.

Он прижимает меня к себе, целует до мурашек, доставая что-то из кармана. Протягивает мне то, что принёс. Лишь сжав вещь в ладони, я понимаю, что это кольцо. Без коробочки. Просто колечко.

– Это что? – прищуриваюсь.

– Теперь ты обязана выйти за меня замуж. После такого стресса, который я пережил за это время, ты мне должна.

– Мы об этом говорили… Богдан.

– Ге-ра!

– Хорошо, но ты пойдёшь к врачу.

– Это сейчас при чём?

– При всём. Ты пойдёшь к врачу.

– Ага.

– Я серьёзно, это опасно, Богдан, ты спортсмен, ты должен понимать…

– Ладно-ладно. Колечко надень.

– Надену, – примеряю кольцо из белого золота с огромным камнем на безымянный палец, – доволен?

– Свадьбу делаем или по-тихому?

– По-тихому, я просто не переживу повышенного внимания к своей персоне.

– Поверь, оно будет и без этого.

Прошло полтора года. Апрель

Богдан

– …так и скажи, что тебе это не нужно, да, Шелест?

– Не начинай. Ты накручиваешь себя и всех вокруг.

– Нет. Это не так.

Герда громко хлопает дверью, оставляя меня в спальне одного, сжимаю пальцами виски, присаживаясь на кровать. Уже третья истерика за эту неделю, ощущение, что это я тот её врач, с неугодными ей диагнозами.

Застёгиваю пуговицы на рубашке и, поправив манжеты, спускаюсь в столовую. Тея уже завтракает, Ирина, наша помощница по дому, уже поставила перед Тейкой тарелку с блинчиками. Касаюсь лохматых волосиков малявки и сажусь рядом, минут через пять передо мной появляется чашка чёрного крепкого кофе без сахара. Наверху слышатся не самые приятные звуки, Гера бушует. Походу, она разгромила там уже полдома. Не реагирую. Перебесится. То, что я делаю и говорю, пойдёт лишь на благо. Она в своем маниакальном желании этого не понимает. И, наверное, не поймет, считая меня чёрствым, бездушным и тому подобное.

После очередного грохота отодвигаю от себя чашку.

– Папочка, а где мама? – Тея округляет глазки, посматривая на лестницу.

Правильно, дочь, мама там, куда ты смотришь.

– В спальне. Кушай, я сейчас приду.

Спешно поднимаюсь к нам, распахивая дверь. В комнате полное затишье, Гера сидит на кровати в обнимку с подушкой и плачет. Точнее уже просто вытирает слёзы. Сажусь рядом, сжимая её ладонь, притягиваю к себе. Крепко-крепко обнимая.

– Гер…

– Мне плохо. Так больно и плохо.

– Это не навсегда, ты и сама знаешь.

– Знаю, а если…

– Не если. Прекрати истерики, лучше от этого ты никому не сделаешь.

Гера вытирает щёки. Всё началось полгода назад. Гере русским языком сказали даже не думать о втором ребёнке. Но это же Умка, она загналась по полной. Даже её фонд, в котором она готова проводить сутки напролёт, её не отвлекает от сказанных врачом слов. Не спорю, что это новость нерадостная, но и трагедию делать не стоит. Пока явно не стоит.

– Я опять творю фигню, – выбирается из объятий, – боже, я всю свою сознательную жизнь занимаюсь какой-то ерундой. Вечно ною и истерю, ною и истерю. Мне тридцать с хвостиком, а ума не прибавилось ни на грамм. Богдан… – оборачивается, – не смешно, – хлюпает носом, вызывая ещё большую улыбку.

– Ну у меня нет слов, куда больше-то?

– Ты жестокий человек, Шелест.

– Не поспоришь.

Гера отодвигает шторы, впуская в комнату солнечный свет. Хитро улыбается и на пару минут выскальзывает в коридор..

Падаю на кровать, заводя руки за голову. Слышу только звук открывшейся двери. Герда подходит очень близко, пряча что-то за спиной.

– Не пугай меня.

– Да ну тебя. Встань.

– Зачем?

– Богдан!

Поднимаюсь, внимательно всматриваясь в её лицо. Она невероятно красивая. Моя жена. Моя любимая женщина. Я столько тебя ждал и наконец-то дождался. Наша с тобой жизнь была к нам жестока, но, несмотря на это, мы вместе. Я так часто об этом думаю, о том, что нам пришлось пережить, это пугает. Это пугает своими масштабами, своей трагедией.

Тогда, много лет назад, никто из нас и подумать не мог, что всё будет вот так. Так печально.

Гера поджимает губы, вытаскивая из-за спины какие-то листочки.

– Мой любимый и самый лучший в мире муж, – глубоко вздыхает, – я очень тебя люблю и рада, что мы с тобой вместе несмотря ни на что. Я знаю, что я ужасна вместе со своим характером, и у тебя невероятный запас терпения, но ты должен знать одно. Несмотря на все мои заскоки, я люблю тебя больше жизни. Ты дорог мне. Я не представляю своей жизни без тебя, – вытирает слезинку, – Богдан. Я поздравляю тебя с днём рождения, и… вот, – протягивает конверт.

– Это что?

– Открой.

Разрываю конверт.

– Мальдивы?

– На двоих, я уже попросила Марину забрать к себе Тею. Наша девочка тоже не против. Поэтому две недели только для нас.

– Подготовилась?

– Конечно, иначе ты придумаешь миллион отговорок.

– Иди ко мне, – вытягиваю руку, касаясь её плеча.

Герда подаётся ко мне, обвивает шею, целует. Сдавливаю её тело, сжимаю настолько крепко, что кажется, ещё немного, и я её раздавлю. Это не проходит, это сумасшествие живёт с нами по сей день. Это не просто любовь, это одержимость. Хорошая одержимость. Она словно часть меня, без неё всё пустое.

Очень много лет мне казалось, что день рождения прекрасен только в детстве, но точно не в моём. Я о своём детстве вспоминать не хотел, и не хочу до сих пор. Его у меня не было, возможно, именно поэтому мне хочется вывернуться наизнанку, но сделать всё, чтобы оно было у Теи. Вот уже год я гордо ношу звание отца. Первый раз она назвала меня папой в свой день рождения. Она уже давно стала мне родной, мне плевать, что мы не одной крови, разве это на самом деле важно? Возможно, для кого-то, но только не для меня, мальчика, лишившегося родителей и выросшего в детдоме. Я готов молиться на Марину до сих пор только за то, что она увидела во мне родственную душу. За то, что полюбила и стала настоящей матерью. Всё это родство по крови – лишь на словах. Это не истина и тем более не показатель любви и счастья. Всё зависит только от нас самих, от нашего отношения. Я человек, который уверенно может сказать, что чужих детей не бывает. Многие со мной поспорят, но я не думаю, что кто-то из них был в моей шкуре и знает, что такое жизнь без родителей.

Герда отстраняется, касаясь ладонью моей груди.

– Сколько времени?

– Что?

– Богдан, идём.

– Куда?

Умка тащит меня в гостиную и замирает у дивана. Притягиваю её к себе.

– Сюрприз? – шепчу, касаясь языком мочки её уха.

– Ты очень догадливый, – пробегает пальцами по моему плечу, шее.

– Их тут много?

– Не очень, – смеется, делая шаг назад, – выходите, он догадался, – смеясь.

Убираю руки в карманы джинсов, почти сразу наталкиваясь глазами на Ма, Доронин идет за ней следом. Дальше народ выползает из всех углов, как по команде.

Множественные поздравления, шутки, нарисовавшийся стол, коньяк, нравоучения Доронина-старшего относительно своего сына, всё уже настолько приевшееся и настолько же невообразимое в своем исчезновении. Всё это время Гера стоит рядом, улыбается, хоть и знает, что ей придется выслушать моё недовольство на тему сего праздника.

– Сынок, я хочу, чтобы ты был счастлив и здоров. Всё остальное не важно, – Ма пускает слезу, бросаясь мне на шею, – ты самый лучший сын.

Поглаживаю её спину, целуя в щеку.

– Папочка, с днём рождения, – Тея протягивает мне листочек, вырывая из мыслей, – я нарисовала тебя, маму и меня.

– Спасибо, моя любимая дочь, – поднимаю её на руки, сжимая бокал с виски, – итак, моя жена решила сделать мне сюрприз, но перед этим помотать нервы, – усмехаюсь. – Спасибо всем, что пришли. Каждый из вас мне дорог. За нас, нас всех!

Отсалютовав бокалом, делаю глоток, чувствуя, как Тейка начинает вырываться, увидев Даню. Тея просто балдеет от этого персонажа, никогда бы не подумал, что Доронин так ладит с детьми.

– Даня-я-я-я. Папочка, поставь меня на пол.

Уже вечером, когда весь народ разъезжается, мы с Теей распаковываем подарки. День рождения у меня, но каждый не забыл прихватить что-нибудь для нашей принцессы. Ребёнок рад, и это главное.

– Давай теперь спать. Ты обещала, – поправляю подушку на её кроватке.

– Ладно.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. А мы завтра пойдём гулять?

– Пойдём.

– Долго?

– Долго.

Поправляю одеяло и, выключив верхний свет, ухожу в нашу спальню. Гера подлавливает меня почти у порога.

– Богдан, я подумала, может быть, мы… воспользуемся суррогатным материнством. Это выход и…

– Тебе никто не говорил, что ты не можешь родить. Тебе сказали немного подождать.

– Я больше не могу ждать. Я старею.

– Чего ты делаешь?

– Не смешно, Шелест. Я старею, сейчас мне нельзя, потом я не смогу. Я так скоро чокнусь.

– Не забивай себе голову этим. Я тебя прошу, нет, Гера, я тебя уже умоляю.

– Тебе легко…

– Мне не легко. Давай отложим этот разговор на пару месяцев.

Герда

Накидываю на плечи пиджак и выхожу из дома. Нашего дома. Богдан купил его буквально пару месяцев назад. Красивый, просторный, наш. Шелест окончательно завязал со спортом как боец и полностью ударился в изнанку этого вида спорта. Теперь он не живёт тренировками, а делает бизнес. Это успокаивает, то, что он больше не в клетке.

Поздоровавшись с водителем, сажусь в машину, доставая из сумки ежедневник. У меня на сегодня пара дел. А ещё сегодня полтора года с момента трансплантации. Меня периодически накрывает отголосками прошлого. Мысли кружатся в голове с невероятной скоростью, а пальцы подрагивают от пережитых эмоций. Но это прошлое. Всё плохое осталось там. Сейчас есть мы. Наша семья. Любовь.

У нас не было свадьбы с рестораном и кучей гостей. Толпа народу была мне противопоказана по медицинским показателям, впрочем, я и сама этого не хотела. Мы просто сходили в ЗАГС, а вечером попытались очень деликатно объяснить Теоне, что мы теперь семья. Возможно, это покажется странным, но мне хотелось, чтобы она всё знала сразу. В моей голове до конца жизни запечатлелось табу на ложь.

Вырвавшись из потока воспоминаний, забегаю в ресторан на Арбате.

– Доброе утро, – приветствую девушку-хостес и широким шагом иду к столику.

Сегодня у меня встреча с представителем фонда, оказывающего помощь деткам с онкологией. Мы очень давно планировали эту встречу, но всё как-то откладывалось.

Присаживаюсь на стул в ожидании собеседника. Мы неделю как прилетели в Москву с островов, и, наверное, там я даже смогла зарядиться позитивом и наконец немного избавиться от этих навязчивых мыслей о ребёнке. Это давно переросло в манию. Я люблю Тею. Люблю её больше жизни, но настолько же сильно я хочу второго ребёнка. Это помутнение рассудка? Не знаю. Но подобные мысли съедают меня изнутри.

После встречи звоню Игорю, он должен меня забрать. Богдан просил, чтобы я постоянно была под присмотром. Он переживает, волнуется, и мне кажется, ещё до конца не верит, что болезнь ушла. А сама я в это верю? Думаю, да.

Дома чувствую лёгкое головокружение и тошноту. Кажется, я уже и забыла, как это – чувствовать себя слабой, но вместе с ощущениями приходит дикий страх. Страх повторения этого кошмара. Незамедлительно звоню в клинику, сообщая, что хочу приехать, и о том, что неважно себя чувствую.

Прошу Мураса отвезти меня обратно в город и, говоря о больнице, знаю, что он сейчас же сообщит об этом Шелесту.

В клинике меня встречают приветливо, по-другому здесь не бывает. Снимаю куртку, усаживаясь на диванчик, пока для меня готовят процедурную. Осмотр занимает меньше получаса, также приходится сдать кровь. И я уже, наверное, готова уйти, но Анна Арнольдовна, зам Серафимова, она внимательно и, кажется, так долго на меня смотрит, после чего просит сдать ещё пару анализов.

Когда я выхожу на крыльцо, Шелест уже несётся ко мне. Ну вот, я знала, что он приедет. Знала.

– Всё хорошо?

– Да, просто небольшая слабость. Сказали, что ничего страшного в этом нет.

– И всё?

– Всё.

Богдан придирчиво оценивает меня с головы до пят и тащит обратно. Лучше бы я попросила отвезти меня сюда кого-нибудь другого, но точно не Мураса. Конечно, любой другой бы всё сообщил Богдану, но не так быстро.

Шелест без стука и приветствия врывается в кабинет Анны Арнольдовны. Женщина садится в своё кресло, перекладывая папку, лежащую перед ней, на край стола.

– Добрый день, Богдан Николаевич.

– Здравствуйте. Нам нужно полное обследование.

– В этом нет необходимости. Я как раз хотела позвонить и вернуть Герду обратно.

– Что с ней?

– Ничего криминального. Ваша жена беременна.

Шелест, настроенный враждебно ко всему миру, застывает на месте. Мне кажется, я сама невольно открываю рот и сразу прислоняю к нему ладонь, чтобы не завизжать.

– Ей же нельзя… – это всё, что он в состоянии сказать.

– Ей не рекомендуется. Но если так получилось, будем рожать. Делать аборт гораздо опаснее.

Он кивает, разворачивается и уходит. Я же не могу в это поверить. Он ушёл, просто взял и ушёл, это действие не укладывается в моей голове, сглатываю, ошарашенно глядя на врача. Губы искривляются в улыбке, вымученной и печальной улыбке.

Выхожу в коридор. Оглядываюсь и наконец замечаю своего мужа у окна в противоположной стороне длинного больничного коридора. Иду туда, а у самой трясутся поджилки.

– Богдан, – касаюсь ладонью его спины.

– Гера, – взгляд становится более жёстким, – если это твои проделки и всё это не случайность…

– Нет, я не знала, я ничего не знала. Я, может, и ненормальная, но не настолько.

– Прости, эмоции, – сжимает руку в кулак, упираясь ею в стену, – иди ко мне, – притягивает к себе, касаясь губами виска.

– Всё будет хорошо, мы справимся.

– Справимся, – поглаживая пальцем мою щёку.

– Я очень тебя люблю, – закрываю глаза, прижимаясь к нему крепче.

– Моя любимая Умка, – его ладонь спускается на мой живот, – он, – прокашливается, – наш малыш.

– Может быть, это она?

– Пацан. Это точно будет пацан.

– Нужно как-то сказать Тее.

– Скажем, у нас замечательная дочь, которая будет рада брату.

– Или сестре.

– Или сестре.