18

Инна

Когда я задала вопрос, Гриша напрягся. Я заметила это по замершим ладоням, в которых он сжимал кружку с чаем, взбугрившимся мышцам, желвакам, появившимся на щеках. И по тому, как он на секунду прикрыл глаза, как человек, страдающий от боли.

— Она погибла, — ответил Прозоров, тем не менее, ровным тоном.

Я не ожидала подобного. Да, мне отчего-то совершенно не приходил в голову этот вариант. Развод или ещё что-то похожее, но не смерть.

И несмотря на то, что Прозоров в прошлом вёл себя со мной подло и жестоко, я невольно почувствовала жалость. Не только к нему, но и к маленькой девочке Вале, которая, как и я, лишилась матери. Только она наверняка совсем не будет её помнить. Я всё же была постарше.

— Как это случилось? — спросила я, хотя вопрос был бестактный.

— Автокатастрофа, — произнёс Гриша так же ровно, почти безэмоционально. — Алла ехала с Валей в поликлинику. В другой филиал, на приём к какому-то врачу. Я уже не помню, к какому. Чудо, что дочь тоже не погибла, машина была почти всмятку. И водитель такси, и Алла скончались на месте.

Господи, какой кошмар.

— Соболезную, — сказала я сдавленно, а Прозорова вдруг словно прорвало, как меня недавно.

Только он, в отличие от меня, не орал. Он просто говорил, но так, что у меня волосы на голове шевелились, в груди саднило, будто кожу царапали чьи-то острые когти, а ещё возникла жуткая и отчётливая мысль, что лучше бы Гриша орал.

Тогда мне было бы легче его слушать.

— Я заслужил. Сам виноват. Всегда знал, что следовало тебе признаться ещё двенадцать лет назад, а лучше вообще не влезать в эту мерзость. Но трусил, ужасно трусил. Помнишь, как у Булгакова было? Трусость — самый страшный порок. В детстве я не понимал, почему так, а теперь понимаю. Сколько всего можно было исправить, если бы я банально не струсил! И поплатился за всё. Ты знаешь, что у меня ничего не получается, птица? — Он вскинул на меня горький и до глубин души болезненный взгляд. — Зарабатывать деньги, вести бизнес — да, но больше ничего. Потому что я не заслуживаю счастья. Я проклял сам себя. Мой первый брак был, можно сказать, договорным. Я не чувствовал к жене ни малейшей симпатии, и в итоге она, конечно, не выдержала подобного. Ушла. И правильно! Я эмоциональный инвалид. Всё, что я чувствую, остро и полно — это вину перед тобой. Я пытался отринуть её, объяснить себе, что случившееся давно в прошлом, что надо перешагнуть эту ситуацию и жить дальше, но не могу. Не могу! Не получается. — Прозоров глубоко вздохнул, не отводя от меня взгляда — и я тоже не отворачивалась, впитывая каждое его слово, как губка воду. — Потом я встретил Аллу. Она была милой и весёлой, немного меня расшевелила. Рядом с ней было легче. Мы поженились, родилась Валя, ставшая моим солнцем. Она почти вылечила меня. Я начал чувствовать, что могу перешагнуть через прошлое… ещё не перешагнул, но уже поднимал ногу. И вдруг Алла погибла, неожиданно и трагично, и её смерть напомнила мне о том, что я недостоин счастья. Но я сам должен платить за свои ошибки! — горячо выпалил Гриша, побледнев, но ярко сверкая невыносимо печальным взглядом. — Сам! Сам, а не вовсе не Алла! Но судьба забрала её у меня, потому что я просто не должен быть счастлив.

Гриша с резким стуком поставил кружку на стол, вскочил с табуретки, подошёл к одному из шкафчиков, вытащил оттуда… коньяк и рюмку, налил себе немного и залпом выпил, не закусывая. Словно поминал.

А я, глядя на него, думала о том, что у всех нас, наверное, есть свои незакрытые гештальты.

Я мучаюсь от недоверия ко всем окружающим меня людям — из-за того, что единственный человек, в которого я верила и которого полюбила, предал меня.

А Прозоров настолько терзался чувством вины из-за своего поступка, что не мог простить сам себя и построить нормальные отношения, словно прокажённым себя считая. И как бы я ни была обижена на него за прошлое, в настоящем я хотела снять с него этот груз.

Пусть живёт. Пусть не мучается. Пусть будет счастлив.

— Помнишь, почему ты назвал меня птицей? — спросила я вдруг зачем-то, и Гриша замер, не успев налить вторую рюмку. Поставил бутылку обратно на столешницу, рюмку — в раковину, вернулся к столу, сел на табуретку и ответил, глядя мне в глаза:

— Конечно, помню. Потому что ты Жарова. Жар-птица. А жар-птица в наших сказках — как феникс в европейской мифологии. Бессмертная птица, способная восстать из пепла.

Я кивнула, а затем, не разрывая наших взглядов, протянула Грише руку ладонью вверх.

— Я думала, что после твоего поступка превратилась в пепел. Но ошиблась. Пеплом стала не только я. Ты тоже. Давай поможем друг другу возродиться?

Он вздрогнул, словно от неожиданности, и посмотрел на меня неверяще, но очень тепло.

А потом положил поверх моей ладони свою руку и робко, почти незаметно улыбнулся.