19

Григорий

Он не мог поверить своим ушам.

Инна… пошла навстречу. Сама.

Он не обольщался: конечно, её предложение не означает ничего романтического. Она просто хотела зарыть топор войны. И в её глазах он видел искреннее, настоящее желание помириться.

Что ж, пока ему хватит и этого.

Он ведь и не рассчитывал на подобный эффект, когда рассказывал Инне о своём состоянии. Просто исповедывался, как грешник священнику.

— Пойдём, — произнёс Гриша, вставая, и Инна, не сопротивляясь и не уточняя, куда он собирается её вести, послушано последовала за Прозоровым. Прошла по коридору, с интересом разглядывая стены, и тихо спросила:

— А кто обставлял квартиру? Ты или…

«Алла» она не произнесла, но Гриша понял и так.

— Ремонт делала организация, я заказывал дизайн-проект. Описывал, что хочу видеть. Потом корректировал. Но это было давно, ещё до того, как я встретил Аллу. Детская раньше была тренажёрным залом. Когда Валя родилась, переделали. Там очень красиво, я тебе потом покажу.

Хотел добавить: «Утром покажу», но промолчал. Спугнёт ещё…

Он привёл Инну в свою комнату. Здесь Гриша тоже сделал ремонт — через три месяца после смерти жены, поняв, что иначе сойдёт с ума. Остальную квартиру не трогал, но спальню переделал полностью.

Сейчас комната больше напоминала холостяцкую берлогу, чем семейное гнездо — этого эффекта Прозоров и добивался. Светлые, почти белые стены, покрытые фактурными обоями под покраску, тёмно-серый ламинат на полу, бирюзовые занавески — единственное яркое пятно в комнате. В углу — двуспальная кровать, застеленная вязаным белым покрывалом. Сначала Гриша хотел поставить её в центр комнаты, но потом вспомнил, что Валя любит прибегать к нему по ночам и решил, что лучше в угол — чтобы дочь, крутящаяся во сне похлеще любой юлы, не свалилась с кровати.

Два книжных шкафа в тон пола, рабочий стол с компьютером, беговая дорожка — всё, что осталось от бывшего тренажёрного зала, — угловой гардероб и комод, над которым, прикреплённые разноцветными кнопками к стене, висели Валюшкины рисунки. Отпечаток её ладони — аж в трёх экземплярах, — и отпечаток ноги — в двух, радуга, его портрет, который Гриша по секрету называл «По мотивам картины ʺКрик″ Мунка», белочка и зайчик, похожие друг на друга, как близнецы из фильма ужасов, просто какие-то каляки-маляки — иногда Валя даже не могла объяснить, что именно изобразила. Но Прозоров сохранял всё, и не просто сохранял — вешал на эту стену над комодом.

Инна первым обратила внимание именно на рисунки его дочери. Замерла, впившись напряжённым взглядом во всю композицию, рассматривая каждый листочек, и её губы дрогнули в слабой, но ласковой улыбке.

— Как замечательно. Ты ничего не выбрасываешь. Мама тоже всё хранила. А папа после её смерти всё отнёс на помойку. А что мог продать — продал. Хорошо хоть фотографии мне оставил.

Сердце защемило. Прозоров помнил рассказы Инны о её семье — и в то время он даже не сразу поверил, что возможно испытывать подобное равнодушие к собственному ребёнку. В отличие от Инны, он вырос в любви и заботе и не представлял, как она выдержала такое отношение, не сломалась и не озлобилась.

— Так жаль твою дочку, — продолжала между тем Инна со слезами в голосе. — Знаю, ты её любишь. Но всё равно без мамы тяжело.

«Стань её мамой», — хотел предложить Прозоров, но проглотил собственные слова. Сейчас было ещё слишком рано.

Но он точно знал: если кто и сможет заменить Вале маму, то только Инна.

Девушка, внутри которой было столько нерастраченной и доброй любви, что Грише казалось, будто он сможет её осязать, протянув руку.