23

Григорий

Конечно, Инна не верила. Но Прозоров знал, что сейчас он должен доказать ей свою правоту. Именно сейчас — иначе никак. И в таком случае это всё изменит.

— Я просто была неприятна тебе, — безапелляционно заявила Инна. — И поэтому ты остановился.

— Тебе самой не смешно? Когда человек неприятен, не возбуждаешься.

— Может, ты извращенец.

— А похож?

Она молчала, поджав губы — упрямая, прекрасная, сомневающаяся… Однако Гриша чувствовал, что Инна колеблется, и продолжил:

— Я тогда остановился, потому что мне не хотелось выигрывать спор. Пока ты была не в курсе моей договорённости с Синеоковой, всё, что я делал, словно записывалось на счёт. Я понимал, что мне нужно признаться, разрубить этот гордиев узел, но не решался. Единственное, что я тогда смог — прекратить тебя соблазнять.

Инна по-прежнему молчала, но щёки её слегка порозовели, и взгляд заметался по комнате, словно в панике.

— Ты мне нравилась. Я тебя хотел. Но при этом не желал выигрывать спор — и хорошо, что не выиграл, иначе никогда не смог бы себя простить.

Инна вдруг повернулась к Грише лицом, окинула его укоризненным взглядом, и произнесла:

— Ты и так не можешь.

— Да, — он кивнул, — не могу. Потому что знаю: ты не простила.

— Как будто ты просил прощения…

— Теперь попросил. Я трус и тугодум, птица. Знаю, что не заслуживаю…

— Замолчи! — прервала его Инна решительно. — Хватит уже посыпать голову пеплом. Да, ты поспорил на меня с Наташей, совершил ужасный поступок. Но что ещё в жизни ты сделал плохого, Гриша? Ты можешь ответить? Что ещё было в твоей жизни — кроме спора на меня?!

Прозоров чуть нахмурился.

— Ты хочешь навести меня на какую-то мысль, да?

— Как ты догадался? — насмешливо цокнула языком Инна, но в её глазах блестели слёзы. — Понимаешь, я, в отличие от тебя, много лет хожу к психологу. У меня огромные проблемы с доверием в том числе из-за того, что когда-то сделал ты, но я прекрасно знаю — жизнь не состоит из одного поступка. И кроме твоего предательства в моей судьбе были ещё события, которые и повлияли на то, что я стала гипернедоверчивой и ни с кем не способна даже дружить, не то, что строить семью. Ты — последняя капля, Гриша. Возможно, всё это я осознала благодаря терапии с психологом, сложно сказать. Но у тебя никакой терапии не было, а зря! Может, специалист смог бы объяснить, что нужно вспоминать хорошее. Ты ведь совершал хорошие поступки, разве нет? Ты не дразнил меня.

— Это не хороший поступок, — возразил Прозоров, испытывая к Инне в этот момент такую сильную любовь и благодарность, что едва удерживал себя от объятий. — Обычный.

— Для меня — хороший, — качнула головой Инна. — В том числе твоё отношение поддерживало меня в школе. Ты любишь свою дочь, заботишься о ней, стараешься компенсировать ей отсутствие матери.

— Это тоже…

— Нет! — внезапно рассердилась Инна. — Если так рассуждать, всё, что не плохой поступок — обычное дело. Ты честный человек, я уверена, и добросовестно ведёшь бизнес. Уверена, что ты не изменял своим жёнам. Ой, молчи! Это всё — не обычные поступки, а характеристика твоей личности. Если хочешь, жизненные весы, где на одной чаше — твой спор с Синеоковой, а на другой — остальное. Как думаешь, какая чаша перевесит?

— Пока перевешивает спор, — признался Гриша, а Инна горячо выпалила, сама не осознавая, что постепенно придвигается к Прозорову по кровати всё ближе и ближе:

— Это неправильно! Несправедливо! Неравноценно, понимаешь? Ты…

Больше сдерживаться не получалось, и Гриша, сократив оставшееся расстояние между собой и Инной, заключил девушку в кольцо своих рук и крепко поцеловал.