28

Инна

После того как мы оба утолили своё утреннее желание, Прозоров заставил меня встать и одеться. Сам тоже нацепил трусы и простые шорты из хлопковой ткани цвета хаки, а мне выдал одну из своих старых рубашек, которая хорошо прикрывала все стратегические места вплоть до середины бедра.

И только потом Гриша открыл дверь.

Честно говоря, я, переодеваясь, слабо понимала, зачем всё это делатся — думала о другом. О том, что я буду предпринимать, когда сладкое утро закончится и мне придётся уходить. Как вести себя с Гришей дальше? И что он вообще предложит? Ночью это ведь было не предложение…

В общем, в то мгновение, когда входная дверь распахнулась и в комнату молнией залетела Валя во вчерашней пижаме с мишками, я абсолютно растерялась.

Зато не растерялась девочка. Залезла между нами, под бок к Грише, который лежал с краю, обняла своего папу и тут же засопела, блаженно жмурясь.

— Боже, какой котёнок, — прошептала я, умилившись до слёз в глазах.

Прозоров чуть развернулся, чтобы лучше видеть меня, мягко улыбнулся и сказал:

— Да. Даже не представляешь, какой. И ей очень нужна мама.

Я сглотнула слюну, ставшую вдруг какой-то неприятно-горькой, но ответить не успела — Гриша уже закрыл глаза, обняв Валю.

Впрочем, что я могла ответить?

Я ещё ничего не решила. И не представляла, как будет правильно. Наверное, утром надо уходить — в конце концов, гештальт закрыт, нечего мне делать в судьбе Прозорова. Двенадцать лет мы были друг другу чужими, не виделись, не разговаривали — сейчас-то что изменилось?

Мы поговорили, да. Переспали. Проснулись в одной постели…

Вообще-то и правда изменилось многое. Но достаточно ли для того, чтобы принимать настолько кардинальные решения? Вряд ли.

К моему удивлению, что Валя, что Гриша быстро уснули опять. А я лежала, вспоминала случившееся, каждое слово Прозорова, его взгляды, прикосновения, улыбки… Анализировала и понимала очевидное: резать, не дожидаясь перитонита, надо сейчас. Иначе я просто не смогу уйти!

Не от этого мужчины. И не от такого замечательного маленького ребёнка, которому нужна мама, коей очень хочется стать.

Я осторожно, почти бесшумно, сползла с кровати. Нашла на полу свою одежду, но переодеваться не стала — иначе всех разбужу. Стараясь ступать как можно тише, я проскользнула в коридор, дошла до прихожей и уже здесь сняла рубашку Прозорова и облачилась в своё красное платье и чулки. Переобулась из тапочек в туфли, потянулась за курткой… и как раз в эту секунду с хлопком, показавшимся мне оглушительным, открылась дверь в спальню Гриши.

Нервно вздрогнув, я обернулась.

Прозоров, встревоженный, с полным паники взглядом, бежал ко мне по коридору, топая босыми пятками по полу.

— Птица, не уходи!

— Птицы не ходят, они летают, — зачем-то сказала я какой-то бред. Птицы-то разные бывают, пингвины вот больше плавают…

— Инна, пожалуйста, — взмолился Гриша, подходя ко мне, протянул ко мне руки и сжал обе мои ладони. Я вздрогнула и отвела взгляд, закусив губу до боли, пытаясь привести себя в чувство. — Не уходи. Я клянусь, не обижу. Никогда.

Я молчала, не представляя, что делать.

Уйти от Прозорова, когда он спит, по-тихому скрыться — он ведь не нашёл бы меня без помощи спецслужб! — это одно, а сбежать, когда он держит за руки и умоляет остаться — другое. Почти невозможное.

Щёки горели, мысли плавились, в глазах вскипали слёзы, и я с трудом дышала.

— Ты боишься, да? — прошептал Гриша, подходя ближе. — Боишься, что я вновь тебя предам? Не бойся. Помнишь, всё это случилось с нами, потому что я трусил признаться? Не надо бояться. Я не хочу вновь очутиться в одиночестве и верю, что ты тоже этого не хочешь.

— Ты не одинок. У тебя есть Валя. И родители, — сдавленно откликнулась я и всхлипнула, когда Гриша произнёс, чуть сильнее сжав мои ладони:

— Валя и мои родители с радостью примут тебя в семью.

Семья.

Боже.

Это слово отозвалось во мне лебединой песней.

И я наконец поняла, почему мучаюсь всю жизнь, с того самого момента, как не стало мамы.

У меня отняли семью. Любовь. Безопасность. Крепкие объятия, искренние улыбки, взаимное беспокойство, праздничные столы, свечи в торте на день рождения.

Я мечтала об этом всей своей сутью. Всем сердцем. Всей душой.

— Не решай за них…

Я всё ещё пыталась сопротивляться, потому что банально боялась — Гриша был прав.

Я боялась поверить, что у меня может быть семья. Что я могу быть счастлива и любима, а не только желанна. Всё это можно было получить, лишь доверившись Прозорову до конца, до самого дна — но я боялась. Потому что знала точно: я не выдержу, если вновь потеряю тех, кого люблю.

— Хорошо, я не буду решать. Спросишь позже у них сама, — произнёс Гриша тихо и ласково. — Но я точно знаю: они примут тебя, моё сердце, потому что иначе и быть не может.

Я, кажется, хотела что-то сказать — но слова застряли у меня в горле, потому что за спиной Прозорова вдруг послышался нежный детский голосок — словно кошачье мяуканье:

— Иня! Не аади!

Это она мне?..

Я выглянула из-за спины Гриши — и встретилась взглядом с сонно моргающей Валей, такой невыносимо сладкой, что мне сразу захотелось расцеловать девочку.

Но я не успела этого сделать. Малышка подошла к нам с Прозоровым сама, обняла наши ноги, уткнувшись лицом в область бёдер Гриши, и повторила:

— Не аади!

Почему она это говорила? Видела ведь меня всего один раз, вчера вечером. Почему она привечает незнакомую тётю?..

И вдруг меня осенило, да с такой очевидностью, что я аж пошатнулась от своей догадки.

Валя просто мечтает о маме.

Она была слишком маленькой, когда жена Гриши погибла. Она и сейчас слишком маленькая, чтобы осознавать — мама не вернётся. И раз Прозоров никого не приводил домой…

Я стала для неё ожившей возможностью получить свою мечту. Хотя Валя, конечно, не думала столь сложными категориями. Зато я — думала…

— Я могу уйти от тебя, Гриша, — прошептала я Прозорову на ухо, — но от неё — нет.

Он улыбнулся, совсем не обидевшись.

— А я не могу уйти вообще, — ответил так же негромко. — Ни от тебя, ни от Вали. Вы — мои девочки. Навсегда. Я вас люблю.

Я была не способна пока ответить тем же — но надеялась, что со временем всё-таки смогу.