Глава 13

Его безумие отступало рядом с ней.

Чистое сознание, ясный ум. Это прорывалось сквозь марево ненависти, крови и жестокости, в которых Мулцибер жил всю свою жизнь.

Он больше не тонул в нескончаемой тьме бесконечности.

Диана…

Колет ее ядом слов, а сам горит заживо от каждой причиненной ей боли. И все ждал, когда она окончательно превратится в ту которой ей надлежало быть — расчётливую суку с черной душой, как и все женщины, кроме Энже. Но она злилась, опускала глаза, наливающиеся слезами, а потом вновь пыталась.

Пыталась достучаться до души, которой давно у него не было. Ее выжгли, вырвали, вместе с человечностью мальчика, преданного собственной матерью.

И этот пацан приподнимал голову, как только Диана бросала на него взгляд наполненный чем-то светлым, чем-то, что он никогда не видел в своей гребаной жизни. Но Мулцибер забивал его ногами и приказывал залезть обратно в грязный угол. Там, где ему и было самое место.

Только страсть, только восхищение и ужас он разрешал в себе испытывать. Даже слово «любовь» вызывало в нем приступ жалости. Любви не существовало. Как и справедливости. Сказки, придуманные наивными идиотами. Был только мрак, пропитавший копотью его поры, и он впитал его весь. Стал не просто демоном, а Архитектором Ада. Фактически не человеком, монстром, имя которого боялись произносить в любом уголке галактики.

Но она не боялась. Не боялась, и смотрела в упор. В глаза, въедаясь в самую глубь страхом. Отчаянным ужасом перед тем, что он теперь имел слабость.

Понял это еще тогда, в самолете. Она будила в нем какие-то незнакомые чувства, ненужные, те, от которых он добровольно отказался. Окостенел, став подопытным кроликом в долбаных лабораториях, и выключил в себе любые эмоции. Не чувствовал теперь ничего не только кожей, но и душой.

Его мать, единственная на тот момент, кому удалось родить на Арканууме, смотрела на мальчика со смесью страха и отвращения, когда поняла, что он отличается. Что он не такой, как обычные дети. Глаза неоново-зеленого цвета пугали ее, и она, в порыве гнева с примесью страха называла его «демоном». Избивая его за малейшую повинность, она зверела, удивляясь тому, что пацан не орет от боли, когда металлический провод ожигал его тело красными пятнами.

Отца он не знал. Только разговоры матери о том, что он был ублюдком, и закончил свою жизнь под действием опиума.

Что ж, он усвоил урок. Если даже родная кровь не способна была его полюбить, то о других людях и говорить нечего.

Равнодушие, холодный рассудок и сила — эти компоненты сделали его Мулцибером, Архитектором Ада, и он не собирался отказываться от этого звания просто потому, что потерял голову из-за какой-то бабы.

Одеревенел, когда увидел ее фото, переданные шпионом. О Константине ему всегда докладывали. Мулцибер знал все: как и каких именно шлюх предпочитал трахать этот щенок, сколько оставлял на чай, что жрал и кого подпускал к себе поближе. Информация — это главная валюта Альянса. Кто владеет ей, владеет всеми шкурами продажных политиков.

Его бесчисленная сеть шпионов расползлась в каждый загаженный уголок вселенной. Мулцибер и сам не знал всех их. Желающих служить и подыхать за него всегда было более, чем достаточно.

Долбаная фотография новой девки Константина… Сразу понял, что эта, которую он трахал в самолете, словно зверь, а потом не сдержался и кончил прямо в нее. Дьявол… Такого с ним не случалось целое тысячелетие. На столько потерять голову, что врываться в ее тело, пытаясь заклеймить собой изнутри, сделать своей.

Он еще тогда хотел насрать на правила и забрать ее себе. Схватить за волосы и утащить на Аркануум, в Адские Земли. Поселить в поместье, чтобы стонала только под ним. Но ее нрав был слишком буйный. Схожий с его. И он понимал, что долго не сдержит ее в клетке. Сам он бы скорее пустил бы себе пулю в висок, чем находился в плену. И она сделала бы так же. Понимал, что с ним, с монстром, девка долго не протянет. А потому сжал челюсти, кулаки и оставил в самолете, не понимая, почему несколько раз останавливался, чтобы вернуться.

Еще несколько месяцев потом приходил в себя, истязая тела шлюх с особой жестокостью, зверея от ярости, что их кожа не такая нежная, волосы не источают тот самый аромат, а их лона не сжимают его член так же крепко.

А потом эти гребаные фото с невестой Константина… И он не выдержал. Что-то в груди сжалось до тошноты, а дыхание сбилось, как у сыкливого подростка, который увидел первую в жизни бабу.

Он сразу понял, что это она. Понял, и уже не раздумывал. Воспринял это как чертов знак судьбы. Он отпустил ее, но она вернулась. Дал ей шанс скрыться, но она вернулась к нему. Теперь демон в нем жаждал не только ее плоти, но и крови. Целка, которую он когда-то порвал. А после него в ней был член Константина. И от этого осознания, волны брезгливой мерзости прокатывались по всему телу. И все равно он не мог держаться от нее подальше.

Сам полетел за Землю, хоть Адские псы справились бы сами. Но он разрывался на клочки от желания увидеть ее глаза. Миллион раз представлял порочный взгляд ненависти, которым она обдавала его из-под повязки, но реально оказалось даже лучше.

Он чуть не захлебнулся от похоти, когда ее увидел. Идеальная. До такой степени, что сияла. Словно была гребаным ангелом. А он планировал сломать ей крылья, стащить нимб и поместить в свой личный ад.

О, да. Он хотел наказать ее за черт знает какие проступки. Просто не мог простить этого выродка Константина, пыхтящего и потеющего на ней. Мысль об этом вызывала желание убивать. Бил воинов на Арене до кровавого месива, когда эти картины маревом безумия застилали глаза. И сам не понимал, какого дьявола исполняет. Как будто он имел на нее хоть какие-то права. Как будто, она не была обычной шлюхой, которых он имел каждый день.

Не была. Сам понимал это нутром, и все равно не желал признавать. Не мог себе позволить довериться. Только не после всего, что повидал. Мулцибер знал, что в продажном Альянсе на торги выставлялось все. И она тоже. Вот только сделала она это ради сестры. Об этом он тоже знал, и сжал зубы крепче, думая о собственной жестокости к ней.

Башка разрывалась на части, когда он пытался понять себя рядом с ней. Безумие, пробужденное пытками лабораторий, отступало, когда она смотрела на него в упор, прямо, словно равная. Словно и правда, мать твою, считала себя равной ему! И не боялась. Не душой. Сотрясалось ее тело, но она никогда не прятала глаз.

И когда узнал, что единственный мужчина у нее, чуть не взвыл от кретинской радости. Не врет, чувствовал, что не врет. И обнимала его так, как будто и правда хотела. Не как шлюха, а как будто его. По-настоящему, только его. Чувствовал какая она влажная под ним, как выгибается навстречу его толчкам. Такое не сыграешь.

Этого с ним никогда не было. Остальные бабы хотели его власть, бабки, даже жестокость, а она Его. И заводясь от одной этой мысли, он трахал ее остервенело, врываясь в тело и сжирая каждый стон. Кончал, и все равно ему было мало. Хотелось, чтобы она вот так цеплялась за его плечи, заглядывала осоловелыми от страсти глазами в лицо и целовала пересохшими губами.

Он не хотел рвать ее тело на части, как делал это со шлюхами, которые сами отирались о него, желая получить что-то взамен. Он хотел, чтобы она кончала от него. И зажав у стены в ее комнате, сделал то, чего никогда не было: не брал ее жестко, а доводил до оргазма пальцами. Башку взвинтило так, что он сам кончил только понимая то, что она бьется в экстазе и сокращается на его пальцы.

И он боялся. Впервые в жизни боялся, что она рассмеётся ему в лицо и пошлёт к дьяволу, если поймет, что он сыплется бисером к ее ногам.

Злился и проявлял немыслимую жестокость, стараясь отравить ее словами, впрыскивая яд под кожу. Она бледнела, когда он играл пренебрежение, а он испытывал какой-то болезненный кайф, понимая, что переиграл ее, что ей больно, так же, как и ему. Что они горят в едином адском пламени и подохнут в нем вместе.

Находясь на Земле на переговорах, он не мог дождаться того момента, когда Константин заткнет свою пасть и закончит эту бредовую постановку. Ничего дельного этот кретин не сказал. Как Мулцибер и думал: бесполезный политический треп, чтобы заткнуть глотки избирателям, негодовавшим, что их премьер-министр так легко попрощался со своей невестой.

То, что он оказался таким дебилом, Мулциберу было даже на руку. Одна мысль о чужих взглядах на Диану вызывала в нем черную ярость.

Она принадлежит только ему. И он будет обладать ей безраздельно. Вечно…

Летя обратно, жалел тысячи раз, что не попрощался с ней перед отлетом, что затянул постановку, в которой как крыса, сожравшая собственный хвост, нагадил только самому себе.

Всю дорогу представлял, как погрузится пальцами в ее волосы, и ее глаза, сначала удивленные, подернутся дымкой желания. Член стоял колом уже только от одной мысли о ее нагом теле. И он сильно сжал зубы, стараясь вырвать это наваждение, свое личное безумие.

А потому, не найдя ее в комнате, сначала подумал, что сдохнет на месте. Чернота темнее вечной ночи Аркануума встала перелой перед глазами и вгрызлась в душу. Он схватил хлыст со стены в коридоре и бросился в комнаты слуг, рассекая воздух ударами и как зверь, наслаждаясь криками чужой боли.

— Где она?! — орет так, что скулы сводит. Чужая кровь забрызгала лицо, а он только сильнее рассекает воздух. Но боль не отпускает, становится только чернее. Бессилие накатывает, сжирая его изнутри и вновь становится пацаном, прикованным к койке в лаборатории.

Если не увидит ее сейчас же — сдохнет. Порвет всех вокруг, а потом сам пристрелится, если только узнает, что Зверь забрал ее. Или еще что похуже. Не сможет жить, если из-за этих мразей она пострадала. Он всю планету подорвет, затопив свинцом их глотки.

— Где она, я спрашиваю?!

— Мы не знаем господин! — плачет кухарка.

— Она пропала утром! — шепчет вторая.

— Почему не доложили?! — орет так, что стекла звенят в оконных рамах. Глотку раздирает от боли.

Давно он таким не был. Слишком давно не выпускал демона на волю, и теперь он жаждал чужой плоти. Жаждал крови и чужих страданий.

— Эм… — оборачивается на голос Энже, и она отшатывается, видя бездну ада в его глазах. — Где она, мать твою?! — хватает за горло и Энже хрипит, болтая ногами в воздухе. Остальные слуги воют над рваными ранами, обнимая себя за плечи по углам.

— Мы… Мы ищем ее… — шипит и вся краснеет, но он не сочувствует. Не может в этом состоянии. Он всё — это жажда крови и боли.

— Твоя долбаная обязанность была следить за пленницей! Где вы искали?! Где, я спрашиваю?!

— Весь Острог, Эм! Клянусь тебе!

— Бл***!!! — орет, а потом отшвыривает ее от себя, сам валясь на пол, на колени.

Стоит, а руки трясутся, как от передоза. Не узнает ни себя, ни окружение. Задыхается от незнакомой боли внутри и бессилия, беспомощности, незнакомой, хуже, чем пуля в груди.

— Эм? — Энже хрипит, смотря на него с неверием. — Эм, ты в порядке? Что с тобой?

— А ты, твою мать, не видишь, в каком я порядке?! — слабость прокатывается по всему телу.

— Все вон! — орет Энже, и слуги бросаются к выходу, хрипя и прихрамывая, оставляя их одних в комнате. Женщина неуверенно подходит к нему, опускаясь на корточки рядом. — Слушай, это дерьмово, но ты не должен так себя вести.

— Заткнись и не смей мне указывать!

— Эм, очнись! — она хватает его за лицо, и он впервые видит страх в ее глазах. — Это опасно для нее! Если я поняла, то узнают и твои враги! Ты хочешь, чтобы за девчонкой охотился каждый головорез в Альянсе?!

Мучительно выдыхает какой-то вой и смотрит в потолок, пытаясь взять себя в руки. Ничерта не получается. Зияющая дыра внутри становится только больше, а сдерживаемое только рядом с ней безумие прорывается наружу мощными потоками.

— Мы найдем ее, Эм, — уверенно произносит Энже.

— Как? — этот глухой голос никогда не мог бы принадлежать ему.

— Я думаю, что она могла пробраться на звездолет Диаго.

Он переводит на нее полубезумный взгляд, наполняющийся надеждой.

— Найдем, Эм, — уверенно произносит Энже, гладя по лицу так же, как когда-то в лабораториях. Но ты должен прийти в себя. Я обыщу каждый уголок в Адских Землях. Дай мне три дня. Если нет, то мы отправимся за ней на Харваду. Но… Это будет означать войну для маршала Зейна.

— Мне насрать, — отвечает, впадая в какой-то дурман, заполняющий голову черным маревом. — Найди ее.