Глава 19 Угроза

Башня пахла пылью и камнем — так пахнет забытое место, куда годами не ступает нога человека. Здесь не было ни ковров, ни факелов, только узкие окна, сквозь которые врывался ветер, и ступени, закрученные спиралью, будто сама крепость хотела спрятать это пространство от чужих глаз.

Я начала с дыхания. Нужно было успокоить мысли, которые витали вокруг слов Тарека, Каорин и юри Аники.

Глубокий вдох, медленный выдох.

В прошлой жизни, когда меня звали Нина, я делала это перед каждой тренировкой. Тогда это было привычно, почти незаметно. Сейчас каждый вдох отдавался в груди, как усилие. Нынешнее мое тело ещё не знало этой привычки. Ничего, это не надолго.

Потом — растяжка. Я тянула мышцы, чувствуя, как они сопротивляются, будто не верили, что я собираюсь заставить их работать. В голове я видела, как делаю всё правильно: чётко, уверенно, без лишних движений. Я знала, что могу сделать этот поворот. Знала. Делала его сотни раз. Когда‑то. Но новое тело дрожало, спотыкалось о собственные рефлексы, пугалось высоты, которой раньше не боялась. И я бесилась еще больше, допуская ошибку за ошибкой.

От этой нестыковки между знанием и возможностями внутри поднималась злость. Не на мир, не на болезнь, не на несправедливость судьбы. На ограничения. На то, что мне приходится заново учиться тому, что когда‑то было второй натурой. Я сжимала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставляла себя снова: прыжок, поворот, стойка,удар. Медленно. Терпеливо. Упрямо.

***

На третий день Нантгир нашёл меня.

Я услышала шаги на лестнице — тяжёлые, нарочито громкие, будто он хотел, чтобы я знала: кто-то идёт. И когда он появился в проёме, в его взгляде было не любопытство, а предвкушение. Он хотел застать меня врасплох, увидеть, как я делаю что‑то нелепое неправильное, и превратить это в повод для насмешки.

— Так вот чем занимается отцовская игрушка, — протянул он, оглядывая пустую башню с видом человека, который только что раскрыл важный заговор. — Прячешься тут, чтобы никто не видел, какая ты… бесполезная. Или … - он усмехнулся гнусной ухмылкой, - Хочешь занять мое место рядом с ним?

Он не кричал, не топал ногами, как раньше. Теперь он говорил спокойно, словно объяснять очевидные вещи младшей сестре было для него утомительным долгом. И от этого становилось только хуже. Он вёл себя как взрослый, снисходительно и уверенно, будто уже имел право судить. Мелкий засранец.

Я не стала оправдываться. Просто выпрямилась, стараясь не показать, как дрожат ноги после очередного подъёма по ступеням.

— Ты долго следил, чтобы это выяснить? — спросила я ровно. Мне было все равно, что он думает или что успел выяснить, одно я знала точно, Горан ему не поверит. Что же касалось тренировок – пусть смотрит, мне не жаль. Тот удар, я уверена, он не забыл. Ему просто нужно самоутвердиться за мой счет, потому что я слабее его. Что ж, я позволю ему так думать.

Нантгир нахмурился — он не ожидал, что я не стану злиться.

— Не притворяйся, что это что‑то значит, — продолжил он, делая шаг вперёд. — Ты тут прыгаешь, кружишься… Думаешь, это сделает тебя полезной? Отец берёт в походы тех, кто умеет держать меч, а не тех, кто бегает по лестницам. А ты только и умеешь, что с чернью общаться да на кухне плошки протирать.

Мне хотелось сказать ему, что польза бывает разной, и что я вообще не собираюсь страдать ерундой и бежать на поле боя. Где меня прикончат. Не для этого я тут борюсь за свое место под солнцем. Я бы ему сказала, что умение видеть, считать, запоминать, предугадывать — тоже оружие. Но я знала: он не поймет. Для него ценность измерялась в другом. И спорить с этим взглядом было всё равно, что объяснять кошке, почему нельзя гоняться за хвостом.

— Может, и не сделает, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Но это моё дело. И если ты пришёл только чтобы сказать мне, какая я никчёмная, можешь идти дальше. У меня нет времени на твои бесполезные слова.

На секунду в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на растерянность — он не привык, что его слова не вызывают слёз или криков. А потом лицо снова стало жёстким, самодовольным.

— Смотри, Айла, — процедил он, наклонив голову. — Пока отец занят степняками, у него есть время на такие… мелочи. Но когда придёт настоящая война, он вспомнит, кто стоял рядом с ним в бою. И это будешь не ты.

— Нет, братец, я конечно знала что ты идиот, но чтобы до такой степени… — Я обалдела от его слов. — Ты что, до сих пор думаешь, что я хочу на поле боя или хочу занять твое место рядом с ним? Ты что, не в своем уме?

Нантгир замахнулся, чтобы ударить меня:

— Заткнись дрянь!

Я легко отбила его замах, и в дело снова вступила бешеная Нина. Мое тело действовало по инерции: синхронное движение, когда одной рукой блокируется удар противника, а второй наносится встречный в открывшуюся грудь.

Я била во всю силу, но тело девчонки, в котором я очутилась, было еще слабым, и поэтому мой дорогой братик всего лишь отступил на пару шагов и закашлялся, согнувшись пополам, хотя в прошлый раз отлетел. Жаль, но я не учла, что и этот сопляк без дела не сидел. Он ведь будущий воин.

— Тварь… — Перемежая кашель и буквы, выдавил из себя Нантгир.

— Запомни одно, братец – тронешь меня хоть пальцем, я тебя уничтожу. Но, пока ты не лезешь ко мне, я не лезу к тебе.

— Кто ты такая? — Потирая ушибленное место, проговорил Нантгир поднимаясь.

— Я та, кого ты сотворил сам. — Я улыбнулась одной из самых жутких своих улыбок и это подействовало. Нантгир отшатнулся. Он понял, что я знаю, что он сделал.

— Ты морская даль? — выпучив глаза, прошептал Нантгир. Похоже, эта мысль оправдывала мое, такое странное для него, поведение.

Испугавшись, он развернулся и сбежал вниз по лестнице. А я осталась стоять, чувствуя, как внутри кипит раздражение — не столько от его слов, сколько от того, что он искренне верил в то, что говорил. Он был всего лишь мальчишкой, который отчаянно хотел быть нужным, и выбрал для этого самый простой путь: стать громче, жёстче, увереннее всех вокруг.

Придурок! Хотя, наверное, нельзя так о детях. Все же это он ребенок, а я взрослая.

Позже Горан вызвал меня к себе.

Его кабинет пах старым деревом, воском и чернилами. На столе лежали свитки, карты, пометки на полях. Он сидел в своём кресле, и в его позе не было ни напряжения, ни спешки — только сосредоточенность человека, привыкшего держать в голове десятки мелочей одновременно.

— Мне нужен список всего, чего не хватает крепости, — сказал он без предисловий, не поднимая глаз от бумаг. — Зерно, соль, смола, стрелы, ткань, лекарства. Всё, что может понадобиться, если мы закроем ворота и не откроем их до весны.

Я замерла на мгновение. Это не было проверкой, не было уроком. Это была настоящая работа — та, которую дают тем, чьему мнению доверяют. Но суть этой работы мне не нравилась. Что знает Горна? Что ждет Львиный берег? К чему нам всем готовится?

— Хорошо, — ответила я тихо, стараясь, чтобы голос не выдал волнения. — Я составлю его.

Горан наконец поднял на меня взгляд. В нём не было похвалы, не было улыбки. Только спокойный, внимательный прищур, будто он оценивал, справлюсь ли я.

— Сделай это до завтрашнего утра, — кивнул он. — И не забудь про лошадей. Им тоже нужен фураж, и его съедают быстрее, чем кажется.

Когда я вышла из кабинета, внутри разливалось странное чувство — не радость, а твёрдая уверенность. Меня больше не проверяли. Мне начинали доверять.

К вечеру новости начали стекаться в крепость, как вода в низину.

Сначала пришёл командир патруля из предгорий — бледный, с тёмными кругами под глазами. Он докладывал Горану, и я видела их из коридора: командир говорил, Горан слушал, не перебивая, а потом медленно кивнул и отпустил его. Но когда дверь закрылась, его лицо стало ещё спокойнее, чем обычно, — а значит, все куда хуже, чем кажется на первый взгляд.

Патруль, ушедший к границе с горцами, не вернулся. Ни следов, ни намёка, куда они могли деться. Просто исчезли, будто земля поглотила их вместе с лошадьми и оружием. Я вспомнила Моргхара и его отца, что они задумали? Неужели пропажа отряда их рук дело? Но зачем им это? Они хотели взять в невесты Каро, но этот гад заупрямился и Каорин еще долго была не в себе. Что-то назревает и мне это совершенно не нравилось, как и те взгляды Моргхара на меня.

И почему я об этом вспомнила именно сейчас?

А потом пришёл корабль с юга — раньше срока, под рваными парусами, с командой, которая выглядела так, будто видела что‑то, чего не должна была видеть. Капитан поднялся к Горану, принёс не товары, а слова. И эти слова были тяжёлыми.

Родственники покойной матери Айлы — те самые, что жили на Южных островах, — просили встречи. Они слышали о том, что происходит на севере, и хотели забрать девочку себе, раз уж Горан собирался от нее отказаться.

Я узнала об этом случайно — услышала обрывок разговора у дверей. И когда Горан вышел из зала, его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось то самое, уже знакомое мне напряжение: он складывал кусочки головоломки, и картина получалась всё мрачнее.

В тот вечер я стояла у окна своей комнаты и смотрела на тёмное море. Волны бились о скалы, ветер гнал по небу рваные облака. Где‑то там, за горизонтом, шевелилась угроза, пока ещё тихая, почти незаметная. Но она была. И она приближалась.

А я не знала, чего от нее ожидать.