Глава 24 У каждого своя война

Я почти не замечала, как дни складываются в недели — просто жила в ритме крепости: шуршание страниц, скрип пера, запах пыли и зерна, тяжёлый переплёт книги учёта, который я прижимала к груди, будто он мог удержать всё это на месте. И постепенно что‑то менялось, тихо, по капле. Мэтр перестал объяснять очевидное, а вместо этого спрашивал: «А ты как думаешь?» Купцы, приезжавшие с товарами, уже не смотрели сквозь меня, будто я просто тень у стены. Они говорили со мной о ценах, о сроках, о том, сколько можно привезти, если мы дадим охрану. Даже сортировка янтаря и жемчуга перестала казаться детской забавой — теперь это были цифры в книге, реальные деньги, которые могли помочь купить зерно, если война принесет убытки, а следующая зима будет суровой.

Не только репость начинала видеть во мне человека, который приносит пользу, но и я сама. И это было странно приятно — не потому, что мне хотелось власти, а потому, что я могла сделать так, чтобы эти люди жили сытно. Ни когда раньше я за собой не наблюдала такой любви к окружающим людям. Я их скорее ненавидела, за то, что их мысли всегда слишком глубоко сокрыты и только на страницах интернета они были настоящие.

А Нантгир… он вдруг замолчал.

Не сразу, конечно. Сначала ещё бросал колкие фразы, пытался задеть, но потом как будто выдохся. И вместо криков и сцен появилось что‑то гораздо более тревожное: тишина. Он больше не спорил, не устраивал сцен, не пытался переиграть меня. Он просто наблюдал.

Я ловила его взгляд несколько раз: не злой, не яростный, а изучающий, будто он пытался решить сложную задачу. И каждый раз, когда наши глаза встречались, внутри меня всё сжималось. Лучше бы он продолжал кричать. Человек, который перестал спорить, обычно уже что‑то решил для себя.

Если честно, эта холодная война с братом мне безумно надоела. Я морально уставала куда сильнее чем физически.

В тот день я вышла из амбаров, прижимая к себе тяжёлую книгу учёта. Плечи ныли, голова гудела от цифр, и единственное, чего хотелось, — сесть где‑нибудь в тени и просто закрыть глаза. Я думала о войне, о поставках, о том, хватит ли нам запасов, если скифы перекроют оставшиеся торговые пути, ведь после последнего корабля еще весной к нам больше не приплывали торговцы. Мысли кружились, как осенние листья, и не давали покоя. А лето уже перевалило за свою половину, еще немного и осень снова укроет багрянцем крепость. Время не стояло на месте. Горан отсутствовал уже несколько месяцев, а вести из Собы доходили очень редко, и я не знала насколько там все плохо.

Узкий проход между складами был полутёмным, пах пылью и смолой. И вдруг я поняла, что не одна. Я научилась определять присутствие Нантгира на расстоянии, настолько он меня достал. Прямо передо мной, скрестив руки на груди, стоял Нантгир.

— Чего тебе, дорогой брат? — Съязвила я, мысленно готовясь к очередной склоке.

— Ты и правда думаешь, что отец настолько глуп и готов упасть в глазах других кланов поставив тебя, никчемную, слабую девчонку вместо себя? — спросил он спокойно. Но спокойствие его было напускным, я отчетливо расслышала в его голосе металлический скрежет. Этот разговор давался Нантгиру тяжело, но он все еще пытался заставить меня отказаться от того, что мне и не предлагали. Глупый и слепой мальчишка!

— Нет, — ответила я честно. — Я вообще об этом не думаю. Мне нет до этого дела, Нантгир.

Он чуть наклонил голову и сузил глаза, будто не поверил.

— Не ври, — сказал он слишком тихо. — Отец оставил именно тебе заботу о крепости.

— Займись ты делом, дорогой брат, и тебя бы оставили. Но ты же у нас птица гордая, для тебя все эти попытки сохранить людей в крепости только грязь под твоими великими ногами. Отец прекрасно понимает, что тебе нужна помощь, но ты упорно видишь во мне врага. Каорин и Малива могли бы тебе помочь, но у них и своих забот хватает, и готовят их для другого…

— Заткнись! — Выкрикнул он, сжимая рукоять меча и глядя на меня так, что вот-вот готов был наброситься. — Ты думаешь, я не знаю, о чем вы говорили с отцом на перевале? Отец считает меня не достойным быть следующим владетелем Львиного Берега, и сожалеет, что ты не родилась мальчишкой.

Я застыла и смотрела на него и видела, как он сам верит в эти слова, как складывает их в логичную цепочку, которая должна привести к одному выводу. И прекрасно понимала, что Горан, этими самыми словами вырыл мне волчью яму. Я не видела выхода из этой ситуации.

— Я не хочу быть наследницей, — сказала я тихо, но с нажимом, в надежде достучаться до идиота.

— Тогда зачем всё это? — он обвёл рукой пространство вокруг, будто показывая на всю крепость, на все эти заботы, на всю эту ответственность.

Я устало вздохнула и прикрыла глаза ладонью. Мне хотелось, чтобы он понял.

— Потому что здесь живут люди, Нантгир, — сказала я просто. — И если я могу сделать так, чтобы они пережили следующую зиму, я это сделаю, потому что могу им помочь.

Он рассмеялся, но в этом смехе не было веселья только чистая ярость.

— Все это ты делаешь ради власти, — произнёс он уверенно, будто это был единственный возможный мотив.

— Нет, мне плевать на статус и власть, — я покачала головой. — Я делаю это ради людей, которые зависят от рода де Броган.

Он смотрел на меня, и в его глазах читалось непонимание. Для него это было бессмыслицей. Как можно делать что‑то просто потому, что это нужно? Как можно не хотеть власти, когда она лежит прямо перед тобой?

— Ты лжёшь, — сказал он наконец.

Я хотела уйти. Просто развернуться и уйти, оставить его наедине с его подозрениями. Но он резко схватил меня за руку, сжав с такой силой, что я вскрикнула.

И в этот момент что‑то щёлкнуло внутри. Рефлекс. Тело само знало, что делать. Разворот, смещение, бросок — и через секунду Нантгир лежал лицом в каменной пыли, а я сидела сверху, фиксируя его руку так, чтобы он понял: ещё немного — и она хрустнет.

Всё произошло так быстро, что я сама не успела осознать, как это случилось.

Нантгир дёрнулся, попытался вырваться, но я лишь чуть сильнее прижала руку. Он замер. Понял.

Никакой злости. Никакого торжества. Только холодная ясность и тихий голос, почти шёпот:

— Сейчас ты очень внимательно меня выслушаешь, сопляк. — Он снова дёрнулся, и я чуть усилила хватку. Он зашипел от боли и замер. — Если ты ещё хоть раз попытаешься причинить мне вред… — я сделала паузу, длинную, тяжёлую, чтобы каждое слово успело дойти. — Я тебя убью.

Сначала он не поверил. В его глазах мелькнуло что‑то вроде насмешки, будто он решил, что я блефую.

— Мне будет жаль только Горана, ну еще может сестер, — продолжила я спокойно. — Но не тебя. Мне плевать на тебя, ты всего лишь приложение к семье, которое я вынуждена терпеть.

Эта фраза ударила сильнее любой угрозы. Не потому, что была жестокой, а потому, что в ней не было ненависти. Я не хотела его смерти. Но если однажды придётся выбирать между собственной жизнью и его, я не стану сомневаться.

Он сжал зубы, и я увидела, как по его щеке потекла тонкая струйка крови — он прикусил губу.

— Я понятия не имею, зачем твой отец оставил меня вместо себя , — продолжала я шептать. — Не знаю, что он задумал. Но кресло наследника мне не нужно.

Он зло усмехнулся:

— Ложь.

Я покачала головой:

— Я хочу совсем другого.

— Чего? — процедил он.

— Свободы, — ответила я просто.

И добавила, потому что это было важно, чтобы он услышал:

— Если бы завтра Горан сказал: «Уезжай», я бы уехала. Потому что весь мир гораздо больше этой крепости.

Он замер, будто эти слова ударили его сильнее, чем моя хватка. Для него это было немыслимо. Как можно хотеть чего‑то большего, чем быть наследником де Броганов? Как можно смотреть за стены, когда перед тобой лежит целый род, целая земля, целая история?

Он не мог этого понять. И в этом непонимании было что‑то горькое.

Я отпустила его руку, встала, подняла книгу, которую уронила, и отряхнула платье. Пыль поднялась облачком и осела на подоле. Нантгир сел, потрогал руку словно не верил, что я ее чуть не сломала, куснулся губ и посмотрел на пальцы.

Я уже уходила, когда сказала последнюю фразу:

— И перестань делать из меня своего врага. У тебя их скоро будет достаточно и без меня.

И ушла не оборачиваясь. Не желая видеть его лицо.