Глава 25 Союзницы

Я сидела у окна в маленькой комнате над ткацкой мастерской и смотрела, как утро осторожно пробирается в крепость. Всё шло своим чередом: скрипели ворота, где‑то звенели ведра, женщины перекликались, дети бежали по двору, будто им нужно было успеть прожить за утро целую жизнь. И в этом привычном шуме я вдруг почувствовала странное спокойствие — будто я, наконец, нашла своё место. Не то, что мне назначили, а то, которое я сама себе выстроила.

Несколько месяцев назад всё было иначе: драки, угрозы, страх, что меня просто сметут, как ненужный сор. А теперь я знала каждый угол, каждый скрип половиц, каждую тень на стене. И знала, что могу быть полезной не только умом, но и тем, что вижу то, что другие пропускают.

И сейчас я видела Каорин. Она шла по двору так, будто сама крепость ей кивала в такт шагам. Я никогда не задумывалась даже, чем же занимаются мои сестры, пока я борюсь за место под солнцем. Каро сразу направилась к ткацким мастерским, и уже через несколько минут женщины вокруг неё, будто сами собой, высросли: кто‑то чесал шерсть, кто‑то крутил веретёна, кто‑то сортировал мотки по толщине и цвету. Я подошла к ней, когда она склонилась над корзиной с шерстью, принюхиваясь, будто могла по запаху определить, годится ли она на плащи.

— Если осень будет сырой, шерсти не хватит на продажу, Айла. — Сказала она так спокойно, как будто я могла решить эту проблему здесь и сейчас.

Я подошла ближе, остановилась в шаге от неё, чувствуя, как в мастерской пахнет шерстью, смолой и горячим воском .

— Ты считаешь, что не хватит? — спросила я, стараясь не выдать, как меня это задело. Мне казалось, что только я ведаю запасами крепости, но… Я старалась не делать поспешных выводов, вот только сейчас мне от чего-то стало неприятно, словно ревизор прибыл по мою душу.

Каорин выпрямилась, стряхнула с пальцев мелкие ворсинки и посмотрела на меня так, будто пыталась понять, всерьёз ли я спрашиваю или просто тяну время.

— Не хватит, — повторила она спокойно. — Если осень будет сырой, шерсть будет хуже, её дольше сушить, а значит, и выйдет меньше. А у нас уже сейчас запасы на пределе: часть обменяли прошлой зимой, часть пошла на плащи для дозорных. Если скифы пойдут дальше, нам придётся держать людей в тепле, а не торговать.

Я невольно покосилась на женщин, которые сновали вокруг: кто-то чесал шерсть, кто-то крутил веретёна, и всё это двигалось, как единый механизм. И управляла этим механизмом Каро, а не я. Гадливое чувство зависти на миг показало голову, но я постаралась запихнуть его обратно. Не хватало еще завидовать сестре!

Правильно говорят — власть развращает. И сейчас я испытывала это чувство на собственной шкуре.

— Слушай, Айла, — продолжила она мягче, — я привыкла думать о цифрах, о запасах, о том, сколько мотков уйдёт на один плащ. А ты… ты замечаешь то, что прячется между строк. Если мы будем смотреть на одно и то же, но с разных сторон, может, и найдём выход.

Я почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло — не гордость, а скорее облегчение.

— Расскажи мне, — попросила я, кивнув на корзину с шерстью. — Расскажи, как ты это видишь. Сколько нужно, сколько есть, где можно сэкономить.

Каро улыбнулась — не широко, а так, как улыбаются, когда понимают, что наконец-то говорят с тем, кто готов слушать.

— Хорошо, — сказала она. — Начнём с простого. Вот эти мотки — они тоньше, чем нужно для плащей. Зато из них можно сделать подкладку. А вот эта шерсть грубее, её лучше пустить на одеяла. Если мы правильно распределим то, что есть, сможем растянуть запасы до осени. Осенью будет новый приход шерсти.

Я поразилась тому, как масштабно она мыслила. Сейчас это была просто констатация факта, к которому Каро пришла, глядя на цифры, на погоду и на запасы. И я вдруг поняла: Каорин мыслила категориями производства, потому что, в будущем она будет заправлять такой же огромной крепостью наравне со своим мужем и моя беззубая зависть сдулась, как лопнувший воздушный шарик.

— Пойдем Айла, здесь я закончила. Но, у меня есть к тебе разговор, уделишь мне время? — Спросила она. И хотя Каорин могла умело прятать свои эмоции, в ее глазах я увидела предупреждение.

— Сейчас я свободна, — задумчиво ответила я. Каро меня заинтриговала своим предложением, и я ждала, что же она скажет.

Но моим чаяниям не суждено было сбыться, навстречу нам шла Малива с тем самым мужчиной, что лечил меня после моей травмы, когда я только попала сюда.

Она шла рядом с лекарем, и на ходу что‑то тихо ему объясняла. Потом она заметила нас, улыбнулась и тут же снова стала серьёзной.

— Запасы почти на нуле, — сказала она, кивнув на корзину в руках. — В этом году не успели собрать всё, что нужно. Из‑за войны, из‑за того, что за крепостью следят. Если эта война затянется… болезни убьют больше людей, чем меч.

Я слушала её и чувствовала, как внутри что‑то щёлкает на место. До этого я всё время думала, что моя ценность — в том, что я вижу дальше других, что умею замечать возможности. Но рядом с Каорин и Маливой я впервые поняла: каждая из нас приносит крепости свою пользу. Не только я. Не могу сказать, что я чувствовала в тот момент, все смешалось.

Мы не говорили о родстве, а просто стояли рядом, обсуждали шерсть, травы, зерно, делились тем, что знали, как коллеги по работе. И в этой обыденности было больше тепла, чем в любых клятвах.

Потом грянул гром.

Снова барабаны, как те, что я уже слышала. Это дозорные возвещали о прибытии гонца.

Его привели во двор, и все, кто был свободен, собрались вокруг. Он был уставшим, в дорожной пыли, с перевязанной рукой, но голос его звучал твёрдо. Мне нравилось, что здесь не дожидались правителя, чтобы узнать новости. Гонец не бежал сразу к Нантгиру или кому-то еще. Он стоял пярмо во дворе.

— Собу удержали. Скифов отбросили до самых границ равнин. Владетель жив. Большая часть войска тоже. — Толпа выдохнула, и по двору прокатился гул облегчения и радости. Но гонец поднял руку, и шум стих. — Победа далась нелегко. Владетель Великих гор пал в этом бою. Много погибших по обе стороны перевала. Много раненых. Половина караванов уничтожена. Торговля почти остановилась. Осенью цены вырастут, едва ли не в трое.

Радость осела, как пыль после ветра. Я сразу подумала о запасах. В голове сами собой начали складываться цифры, планы, варианты, но я поняла одну простую истину. Без Горана ни один мой план не реализовать.

— Вот же, гадство! — Выругалась я тихо, но взгляд сам собой нашел мою головную боль.

Нантгир стоял чуть в стороне, и в его глазах было другое. Он не думал о запасах и людях. Он думал о том, что отец скоро вернётся. Что скоро всё встанет на свои места — и он, наконец, займёт то место, которое считал своим по праву.

Народ потихоньку расходился по свои делам, лето не будет ждать, когда мы решим свои проблемы, у него свое время и нам нельзя его упускать.

После собрания мы с Каорин и Маливой остались во дворе, продолжая обсуждать то, что волновало нас больше всего: шерсть, лекарства, зерно. Мы говорили тихо, но уверенно, как люди, которые знают, о чём говорят. Нантгир видел нас издалека. Он не подошёл. Не вмешался. Просто стоял и смотрел, будто пытался понять, как это — быть частью чего‑то, где тебя не ждут. И мне не было его жаль в тот момент. Я не хотела перетягивать одеяло на себя, но я это сделаю при первой же возможности. Я смотрела на него и видела мальчишку, который не умел думать наперёд, не умел плести сети интриг, не умел ждать. Он хотел действовать. Прямо. Грубо. И именно поэтому он становился всё более опасным.

Позже спускалась по широкой винтовой лестнице одной из башен, в той, где хранились драгоценные запасы нардового масла, ладана и других редких и дорогих ингредиентов. В руках у меня был тяжёлый гроссбух — страницы шуршали, углы цеплялись за складки летнего платья. Лестница была узкой, камни стёртыми, перила — холодными и шершавыми. Я поднималась медленно, думая о цифрах, о планах, и о том, что нам нужно успеть сделать до осени.

Навстречу поднимался Нантгир. Он остановился, сделал шаг в сторону, пропуская меня. Мы разошлись молча. Он даже чуть наклонил голову, будто показывая, что проявляет уважение и не хочет конфликта. Я прошла мимо, чувствуя, как воздух между нами становится густым и неприятно липким.

И когда я уже оказалась ниже него на пару ступеней, занеся ногу для следующей, он резко толкнул меня двумя руками в спину.

Не сильно. Но ровно настолько, чтобы я потеряла равновесие.

Нога соскользнула, процарапав щиколотку. Мир на секунду стал слишком быстрым. Ступени мелькнули перед глазами, книга вырвалась из рук и полетела вниз, страницы разлетались, как испуганные птицы. Я не успела закричать. Тело сработало само — старый рефлекс, выученный в другой жизни, в другом мире, где я училась не падать. Я успела развернуться боком, схватиться за перила, удариться плечом и левым боком, пролететь несколько ступенек, но не упасть, расшибившись насмерть.

Книга рассыпалась по всей лестнице. Шум услышали, наверное, в половине крепости.

Нантгир замер. Всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы я увидела на его лице то, чего раньше не замечала: растерянность. Он рассчитывал на другое? Не ожидал, что я выживу после такого падения? Или что? Он хотел, чтобы я просто упала? Чтобы это выглядело как несчастный случай. Чтобы никто ничего не заподозрил?

Но я не упала, мать его за ногу! И я очень надеялась, что в этот момент он понял: Айла уже не та больная девочка, которая едва держалась на ногах. Она изменилась.

Я подняла глаза. И в этот взгляд я вложила многое: презрение, предупреждение, что за каждое действие он мне ответит и дикую ярость.

Он смотрел сверху, и в его взгляде было что‑то новое — не злость, а… азарт? В его расширенных зрачках читался один и тот же немой вопрос « Почему всегда ты?». Как будто он видел во мне равного противника. И мы оба знали правду, даже если никто другой её не видел. Какую игру затеял на это раз мелкий засранец? Неужели игру на выживание?

Люди сбежались быстро. Кто‑то кричал: «Что случилось?», кто‑то тянул руки, чтобы помочь, кто‑то подбирал страницы книги. Нантгир ответил первым, абсолютно спокойно:

— Она оступилась. Я все видел.

И ведь формально никто не мог доказать обратное. Лестница скользская, книга тяжёлая, камень стёртый. Как же легко обставить несчастный случай в этом мире.

Меня усадили на ступени. Плечо болело, локоть под платьем был содран и рукав напитался кровью, пальцы дрожали, со лба тоже капала кровь. И когда я успела расшибить голову?

Но самое странное было не в боли, а в том, как спокойно и логично все вокруг пытались всё объяснить. Как будто падение с лестницы — это обычное дело, которое случается каждый день.

Я вновь подняла глаза. Нантгир стоял наверху, чуть в стороне, будто не хотел подходить ближе. Наши взгляды встретились. Он не отпрянул и не испугался, а наоборот его губы тронула мягкая, почти извиняющаяся улыбка, с какой давние знакомые признают мелкую оплошность. Он облокотился на перила и просто смотрел. В его глазах, абсолютно чистых и равнодушных не было ни капли раскаяния — лишь лёгкое разочарование игрока, чья ставка только что не сыграла. Он посмотрел прямо мне в глаза, оттолкнулся от перил и пожал плечами, словно безмолвно произнося « Ну не в этот раз ».

Вот же ублюдок! Все таки игра!

Поздно вечером я сидела в своей комнате и перебирала рассыпавшиеся записи. Страницы были помяты, чернила смазались, но я всё равно пыталась привести их в порядок словно это были мои мысли. Как будто, если я верну цифры на место, мир тоже встанет на свои места.

Стук прервал мои размышления, и в комнату вошла Каорин. Она остановилась на пороге, потом подошла ближе и заметила синяки на лице, рану уже обработанную лекарем, ссадину на локте.

— Айла, я сейчас задам тебе вопрос и хочу получить на него ответ. Ты действительно сама упала? — спросила она тихо не отрывая от меня своих удивительных глаз.

Я посмотрела на неё. В её глазах не было недоверия, не было желания обвинить меня во лжи. Просто вопрос человека, который хочет знать правду.

Долгая пауза повисла между нами. Я сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и, наконец, сказала:

— Нет Каро.

И впервые рассказала ей всё. Про то, как он столкнул меня со стены ещё той осенью. Про недавнюю драку. Про угрозы. Про то, что Нантгир убеждён: пока я жива, он не станет наследником. Слова лились из меня, как вода из треснувшего кувшина — неудержимо, беспорядочно, но искренне. Мне так хотелось хоть с кем-то поделиться напряжением скопившимся внутри.

Каорин долго молчала. Она не кричала, не злилась, не пыталась меня утешить пустыми словами. Просто слушала. А потом произнесла фразу, которая, я знала, станет важной для всей нашей истории:

— Тогда больше никогда не оставайся с ним наедине. В глазах отца, вы оба равны. Каждый по-своему и он не будет выбирать кто прав, а кто виноват. Нантгир нужен ему, равно как и ты. Не знаю, что задумал отец, но все это мне напоминает забаву мужчин, когда в кувшин сажают двух скорпионов и смотрят, кто первый сожрет второго.

Ее слова мне совершенно не понравились, но она была права. Именно так все и выглядело со стороны. И я прекрасно понимала, что если кто-то из нас убьет друг друга, ничего ему за это не будет. Нантгир перестал меня боятся, и мне следовало это исправлять, пока не поздно.

Я кивнула, показывая, что приняла слова Каро. И в этот момент почувствовала, что впервые за долгое время не одна. У меня появился союзник внутри семьи. И это было не про месть, а про очень важное знание: кто‑то рядом знает правду. И этого достаточно, чтобы сделать следующий шаг.