Глава 18. Жизнь продолжается и не заканчивается

Июнь, 20 число В деревне свой особый будильник. Я, наверное, больше никогда не смогу жить в городе и просыпаться под шум машин или под характерный гул трамвая. Вот такая стала капризная городская девочка Диана: подавай ей кукареканье петуха, звонкий голос работящей наковальни, протяжное мычание ещё не доенных коров и перелай собак во дворе! Ратмира рядом не было – он уже ушёл на работу. Мой князь обычно играл самого себя в представлениях, которые мы ставили в музее, как и я играла саму себя – княгиню, ведунью или хозяйку терема. Наши любительские постановки имели некоторый успех, а вырученные от продажи билетов деньги позволяли жить всем кагалом и потихоньку достраивать наше жильё. Но сегодня спектакля не будет. Нет, можно было, конечно, и из свадьбы устроить представление, но мы решили, что молодые достойны своего особенного праздника. Не стали превращать его в балаган. Свадьба – это не повод. Я быстро оделась. Ярика давно взяла моя мама, наверное, уже и покормила. В нашей «коммуне» образовался стихийный детский сад, где дежурили все женщины по очереди. Так проще было работать и отдыхать. Более того, нам часто подкидывали и деревенских малышей, если маме не с кем было оставить. О чём я думаю? Надо быстрее спускаться из нашей горницы на самом верху в кухню, чтобы помочь Голубе со свадебным обедом. Остальные заняты кто где: украшают двор, машины, которые нам одолжили для росписи в ЗАГСе, столы и стулья расставляют, скатерти перетряхивают. А женихи с невестами, небось, тоже только проснулись после вечёрок, как назвала это Забава. Как по мне, так все эти девичники и мальчишники – лишняя трата времени… Ладно, всё потом. Я спустилась по узкой лесенке на первый этаж. Там у печи возилась Голуба – красная от жара и захлопотанная, как пчела. Увидев меня, махнула рукой: – Руда, глянь-ка, удался ли каравай? Каравай впечатлял. Он был огромный – на всю ширину печи – и круглый, как солнышко. На солнце и был похож, потому что Голуба тестом выложила сверху лучи, орнамент, какие-то свои обережные мотивы, как вышивка на свадебных платьях девушек. – А что внутри? – спросила я, деловито щупая глянцевый бок каравая. Голуба прищурилась, соображая, потыкала в разные края: – Тута рыба, тута мясо, а тута срукты. – Что? – Срукты! – Фрукты, голубушка моя, – на кухню заглянул Петрович. Был он одет в слегка потёртый временем костюм, и я подозревала, что куплен этот артефакт был ещё в советскую эпоху. На ногах у старика были новые лаковые штиблеты, и они скрипели, словно играли марш Мендельсона. – Петро-ович, – протянула я. – Да это будто у вас свадьба сегодня! – Нет уж, у меня уже была, хватит, – он сделал вид, что сердится, но на самом деле ему было приятно – даже ус подкрутил с лукавым блеском в глазах. Голуба вдруг рассердилась, хотя тоже была довольна, как слон: – А ну, бегте из кухни борзенько! Не до вас мне, кыш! Петрович смылся задом, бормоча о машине, о масле и лампочках, что надо бы проверить перед выездом, а я удалилась с улыбкой, вышла во двор и оглядела инсталляцию. Столы расставили буквой П, лавки натащили со всего дома, даже стулья пришлось занять у соседей. Скатерти оказались все разные, но по мне – это добавляло будущему застолью особый колорит, который можно увидеть только на празднике всем миром. Посуду расставляла явно Лида, потому что такого сервиса, даже с мисками и ложками вместо фарфора и серебра, я не видела даже в кино. И бокалы – где она взяла бокалы, эта графиня, в нашей глухомани? – Руда, здравствуй! – окликнула меня Забава. – А ну, давай-ка бегом нам помогать! Надо дорожку выстелить от ворот до столов, чтобы молодые по ней прошли, как приедут! – Считай, что уже сделано! – ответила я и подхватила толстый рулон холщовой ткани. Дорожку так дорожку. Суета продолжалась до тех пор, пока из ЗАГСа не привезли молодых. Три пары соединились узами брака в этот день, наконец-то и навсегда. Дядька Бусел взял в жёны испанку Лус, конкистадор Хосе посватался к славянке Даре, а Свейн-викинг покорил сердечко её дочери, Чернавы, которая уже два года не могла выйти замуж. Встретили их хлебом-солью по русской традиции, проводили к столу с весёлыми песнями разных народов мира, девушкам косы заплели, а Дару так оставили, хотя и хотели, но она отбивалась изо всех сил. Первый тост был от Бера, которого назначили шафером и тамадой, второй от Ратмира, а третий достался мне. Я встала, подняв бокал шампанского, обвела взглядом большую компанию, которая собралась во дворе нашего общего дома, и сказала со вздохом: – Я даже не знаю, чего вам пожелать, дорогие мои молодые. Ратмир сжал мою руку, я глянула на мужа, улыбнулась. Чего там желать… Счастья и здоровья? Денег побольше? Детишек? – Желаю вам любить друг друга так, как сейчас. Желаю, чтобы вы всегда смотрели друг на дружку такими же нежными взглядами – хоть через год, хоть через двадцать лет! Желаю, чтобы каждый день вы благодарили судьбу и себя за выбор второй половинки и никогда бы не усомнились в правильности этого выбора. Желаю, чтобы каждый раз, если вдруг появятся сомнения, вы вспоминали сегодняшний день и то счастье, которое, я вижу по вашим глазам, переполняет вас всех! Подняла бокал повыше и сказала лукаво: – Мне горько, горько мне за вас! Мама подхватила: – Горько! И все заскандировали: – Горько! Горько! В общем, веселье шло своим чередом. Шампанского я попробовала всего глоточек, только губы намочила, и отставила бокал. Не хотелось. Зато налегала на мамины салатики и Голубины пироги. Да так, что Ратмир хмыкнул на ухо: – Ты лопнешь, рудая! – Не дофдёфшя, – с набитым ртом ответила я ему. Прожевала и добавила с достоинством: – Очень есть хочется, вот я и ем. – Проглотня ты, Руда. Он обнял меня, чмокнул в висок. Я прижалась к мужниной щеке щекой. Ощутила его дрожь, как и всегда, когда касалась его. Вспомнила, как он ненавидел меня после смерти первой жены, как потом знать не хотел, как трудно шёл к любви. А я… Я влюбилась в него ещё в первый раз, как только увидела. Когда стрелу вытаскивала из груди. Вот увидела его голубые глаза и никогда не смогла забыть… Муж мой, князь мой. Моя любовь навсегда. Я спасла ему жизнь, я родила ему сына. Когда я вижу его, слышу, касаюсь – в сердце расцветает очередная роза. Там уже целый букет этих роз. Они – моя память о наших приключениях. Они – моя боль, моё счастье, мои надежды и мечты. – Руда! Меня окликнули с середины стола, и я подняла голову. Оля махнула рукой, мол, иди сюда. Что у неё такое приключилось? Положив ложку в недоеденный салат, встала и пошла к ней. – Что такое, Оль? – Мне ответ пришёл! – возбуждённо ответила она. – Прикинь, всего два месяца прошло! – Ответ от кого? Она глянула на меня, поджав губы. А я забыла. Правда, забыла! Ну нельзя же с меня спрашивать так много! – От дедули! Который должен быть братом Гели. О-о-о-о! Мы и правда начали искать братишек Ангелины, не питая практически никаких надежд. И вдруг такое заявление… Я глянула в планшет Оли, там был профиль в соцсети очень старого дедушки. Очень старого, морщинистого, но жилистого и жизнерадостного. Он то копал грядки, то играл с внуками, то был сфоткан на улице с тяжёлой сумкой. Его глаза прятались в кустистых бровях и набухших веках, но весь вид деда говорил о том, что он радуется жизни при любом раскладе. – Владимир Зеленцов, – прочитала я имя на профиле. – А я даже не знаю, как фамилия Гели. – Давай её позовём! – Нет, – отказалась я. – Тут есть телефон, я позвоню и всё узнаю. – Как так? Звонить незнакомому человеку? – Лучше позвонить, чем не позвонить. Я забила номер в телефон и отошла от шумного стола к колодцу. Нажала на кнопку «Звонок». Несколько гудков переждала со всё нарастающей паникой. Наконец мне откликнулся глухой, но живой голос деда: – Алло! Слушаю вас! – Добрый день, – сказала с замирающим сердцем. – Я говорю с Владимиром? – Да, это я, Владимир Зеленцов. А вы кто? Я запнулась. Кто я такая? Как рассказать? Вдох-выдох. Я постаралась улыбнуться и сказала: – Я подруга Гели… М-м-м, внучки вашей сестры. На другом конце связи закашлялись, потом дедушка спросил взволнованно: – Гелечка? Я её помню. А она меня помнит? – Конечно, помнит! Она чувствует себя виноватой! – А где она? Можно с ней поговорить? Я оглянулась на Гелю. Та была в полном отрыве с молодыми, с тостами, с танцами. Беспокоить ли её? – Дело в том, что … ну, Геля… Она как бы… – Да мне бы только голос услышать, и я сразу пойму – наша это родня или нет! Я снова запнулась. Конечно, если он помнит сестру, то узнает её голос. Оглянулась на Гелю. Она посмотрела на меня непонимающе. Я поманила её рукой и сказала, зажав микрофон ладонью, когда подруга подошла: – Слушай, тут твой брат на телефоне… Ты с ним поговоришь? Она испуганно заморгала, но я неумолимо сунула ей трубку. Геля широко распахнула свои красивые серые глаза, пытаясь меня запугать, но ей это не удалось. Я только развела руками и улыбнулась, мол, выкручивайся. Геля зажмурилась, старательно пробуя справиться с волнением, но ей это не удалось. Она громко сказала в телефон: – Добрый день! Я Ангелина Зеленцова. Я услышала бубнёж и прислушалась. Геля оторвалась от телефона, глядя на меня, прижала ладонь к сердцу. Похоже, она пыталась отдышаться. Сунув мне трубку, пошевелила пальцами, тыча в экран и в уши. Я поняла, что она хочет громкую связь, и включила её. Дед Владимир говорил быстро и ласково: – А голос у тебя совсем, как у нашей мамы! Вот такой же помню её! Она всегда так радостно нас будила по утрам! Я улыбнулась, и Геля сморщила нос. Сейчас заплачет! Покачав головой, придвинула ей телефон. Геля справилась с собой и ответила: – Спасибо, это очень мило с твоей стороны… Ты помнишь маму! – Ох да, она была такая сильная и добрая! А Геля, моя сестрёнка, хотела нас с Женькой спасти, но не сумела. Я всё это время думал, что она померла… – Как же тебе удалось выжить? – дрожащим голосом спросила подруга. Владимир неохотно ответил: – Люди подобрали на улице, отвели нас с Женькой в детский дом, а потом эвакуация, Ташкент, приёмная семья… Мы там выросли. Ангелину тоже эвакуировали? – Да, – соврала Геля. – В эту… как её? Я подсказала шёпотом от балды: – В Ярославль. – Да, в Ярославль. – Это же прекрасно! – восхитился Владимир. – Детка, я так хотел бы с тобой увидеться перед смертью. Ты можешь приехать в Ленинград? То есть, в Санкт-Петербург теперь… – Могу, – не раздумывая согласилась Геля. А потом глянула на меня. Я закивала. Даже если мне нужно будет продать почку, я отвезу подругу на встречу с братишкой! В глазах Гели стояли слёзы. Я могла читать мысли подруги, как открытую книгу: Геля страшилась, стыдилась, но ужасно хотела увидеть брата. Она не могла признаться ему открыто, что не внучка его сестры, а сама сестра, но безумно желала обнять Владимира, каким бы старым он не стал. – Ты приезжай обязательно! У тебя муж есть? Детки? Приезжайте все! Места у меня хватит, отдельная квартира есть, правда однокомнатная, но зато туалет и ванная раздельные! Я спрятала улыбку, а Геля дрожащим голосом ответила: – Спасибо, Вов… Владимир! Я приеду! Только адрес дай… А Женя? Женя где живёт? – Женя умер три года назад, – скорбно сказал старик. – Сердце… Но у него остались дети и внуки. Мы соберёмся все вместе, когда ты приедешь. Только приезжай, ладно? Расскажешь мне о Гелечке… Она добрая была, я помню, как она хлебушек делила для нас и мне всегда побольше отдавала… Геля вытерла слёзы со щёк. Я сама уже чуть не плакала, отвернулась, чтобы никто не увидел. Услышала торопливое: – Я скоро приеду! До встречи! А потом уже мне: – Господи, Руда… Ты не представляешь, как мне стыдно перед ним! – За что? – удивлённая, я повернулась к ней, шагнула, взяла её ладони в свои руки. Геля вздохнула: – Если бы не цыганка… Я бы довезла их, точно довезла бы сама. И нас эвакуировали бы вместе! А так… Чужие люди позаботились о моих братиках. – Если бы не ты, они умерли бы одни в квартире, помни это, Геля. Она кивнула, смущённо пряча лицо. – Всё будет хорошо, подружка! Пошли, свадьба у нас, веселиться надо! Но повеселиться мне не удалось. Свадьба шла своим чередом, пошли тосты от друзей, нам принесли малышей, чтобы и они порадовались жизни в толпе людей. А потом во дворе появилась Груша. Моя самоотверженная подруга-медсестра из царской России, жена Акима, которому я вылечила ногу, свадьбу не праздновала, потому что помогала местной фельдшерице с больными. А тут прибежала, вся сама не своя, отыскала меня среди всех и подёргала за рукав: – Руда, Руда, помощь твоя нужна! – Что стряслось? Я передала Ярика маме и отошла в сторонку, слушая сбивчивые слова Груши: – Скорую вызвали, а она сломалась! И машин других нет, будет через часа два, сказали… А она помрёт за два часа! – Кто помрёт?! – Женщина одна! Рожает, рожает, да никак не родит! – Ох ты, Мокошь-мать, – бросила я любимое выражение Забавы и поспешила со двора: – Показывай дорогу, Груша! Мы выбрались на главную дорогу и торопливо, почти бегом, пошли к почте. За ней Груша свернула в маленькую улочку, заросшую отцветающим боярышником, нырнула в самую гущу кустов, а я за ней. Мы оказались в большом ухоженном дворе, миновали лаявшую из будки дворняжку, поднялись на крыльцо, и уже в доме я поняла – да, дело плохо. Рожала она давно. Не меньше суток. Измученное лицо, красное от натуги, обезумевшие от страха и боли глаза молодой женщины сразу мне не понравились. Рядом суетилась старенькая фельдшерица, которую в любой больнице уже отправили бы на заслуженный отдых. Когда мы вошли, бабуля заявила строго: – Имей в виду, шарлатанки нам не нужны! – Она не шарлатанка, – горячо вступилась за меня Груша. – Знаете, как она моему мужу ногу прирастила! Даже шрама не осталось! Я решила не спорить ни с кем, аккуратно отодвинула фельдшерицу и присела к диванчику, где лежала роженица: – Давно схватки? – Третий день, – простонала она. – А что Скорую сразу не вызвали? – Так думала – пройдёт ещё, не время… Конечно. Как же бросишь хозяйство! Тянула, небось, до последнего, а теперь разродиться не может! Кесарить, наверное, надо, но я не рискну. Откинув простыню, положила ладони на огромный твёрдый живот. Ну, зелёный мой рентген, покажи мне, как там малыш! Очертания его скукоженного внутри раздутой матки тельца не порадовали. Они были оранжевыми в красное. Головка пошла в родовые пути, сердечко билось редко, но ребёнок боролся за жизнь. Самое страшное, что могло случиться, уже случилось: пуповина обвилась вокруг шейки малыша дважды. Но боржоми пить поздно, теперь только молиться можно. – Как тебя зовут? – спросила я у женщины, стараясь рассмотреть все подробности и сообразить, что делать. – Вика, – всхлипнула она, цепляясь за простыню белыми от усилия пальцами. Снова схватка, слабенькая, почти никакая. Ребёнок застрял, он умрёт, мамочки, что же мне делать?! – Вика, давай договоримся. Ты будешь дышать глубоко и ровно, чтобы давать малышу достаточно кислорода. Я говорила банальности, успокаивая роженицу, успокаивая себя. Фельдшерица тоже что-то говорила, Груша с ней спорила, но я старательно не слушала их. Сосредоточилась на ребёнке. Сосредоточилась на своих пальцах, пытаясь через кожу, через все слои живота и матки подействовать на пуповину. Получалось плохо. Однако толстый витой шнур, который поддерживал жизнь в маленьком тельце, но теперь стал для него опасным, чуть скользнул, разжимая смертельные кольца вокруг тоненькой шейки. А ну! Ещё немного! Ещё малость… Если я не могу сбросить этот ошейник, то могу ослабить, чтобы дать ребёнку возможность появиться на свет. Родить бы головку, а там пойдёт, как по маслу! И времени нет, совсем нет времени! Позвали бы раньше… Вызвали бы Скорую вчера… Эх, что уж теперь плакать и причитать! Я вдохнула глубоко, отняла ладони и потрясла ими, сбрасывая напряжение. Фельдшерица хотела оттолкнуть меня, воскликнула: – Ты её убьёшь! Резать надо! – Поздно резать, – сквозь зубы процедила я. – Отойдите, дайте мне хотя бы попытаться. Сердечко малыша пульсировало ярким оранжевым сигналом светофора. Времени осталось очень мало до того момента, как оно станет красным, а потом потухнет! Я закрыла глаза, ощущая не кожей, а каким-то внутренним, шестым, седьмым чувством скользкую неподатливую петлю пуповины. Проследила за ней, прошлась по всей длине. Вот что не пускает! Ещё одна петля вокруг запястья! Ну, это проще. Этот браслет я сняла быстро. И второй, обвивший ножку… Да это живчик какой-то, а не ребёнок в утробе, что так замотался, будто в кокон! А вот теперь можно и шею чуть освободить. В груди стоял ком, я едва могла дышать сама, но упрямо двигала неподатливую пуповину, ослабляя захват. И вот уже очертания малыша стали зеленеть, значит, ему легче. Теперь можно и рожать, если, конечно, ещё что-нибудь не случится! – Вы можете ей вколоть что-нибудь для поддержания сил? – бросила вопросом в фельдшерицу. Та только покачала головой и закопалась в своём чемоданчике. А я сказала Вике: – Ну, ты готова родить наконец этого непослушного живчика? – Я уже на всё готова, только бы закончилась эта пытка, – выдохнула та. – Главное, спаси его, спаси моего сыночка! – У тебя девочка, – усмехнулась я. – Девочки выносливее, так что давай постараемся вместе. Как только пойдёт схватка, ты начнёшь тужиться. Только не кричи, а старайся вложить всё усилие в мышцы, поняла? Она слабо кивнула, и я ещё раз тщательно осмотрела шейку матки, раскрытие, положение ребёнка. Всё должно получиться. Всё обязано получиться… Через десять минут я уже распутывала пуповину не в животе Вики, а на шейке её дочки, которая родилась со второй схватки. Посиневшее личико выдавало лёгкую гипоксию, но теперь я была уверена в счастливом исходе. Ещё одно усилие, и малышка выскользнула целиком на руки Груши. Вика откинулась на подушку и зарыдала в голос, освобождённая от бремени. Медсестра ловко обтёрла девочку пелёнкой, завозилась над новорождённой. Я спросила напряжённым голосом: – Ну, что там? – Почему она не кричит? – всхлипнула Вика. – Сейчас, сейчас, – пропыхтела Груша. – Шлёпни её по попе, – посоветовала фельдшерица. – Не надо! – запротестовала Вика. – Зачем вы её шлёпать… Она же маленькая… Захлёбывающийся детский плач огласил дом, и только сейчас я ощутила, как спал с моих плеч огромный тяжёлый камень. Выдохнула и улыбнулась: – Ну вот, теперь всё будет хорошо. И, как в плохой мелодраме, с улицы раздался громкий скрип тормозов, топот торопливых ботинок, и в домике появилась бригада Скорой помощи. Задав несколько вопросов по существу, они резво упаковали Вику с ребёнком в машину и увезли в роддом. А я всё никак не могла подняться и уйти. Ноги ослабли, во всём теле разлилась усталость. Адреналин схлынул, уступив место желанию свернуться в комочек и уснуть. Груша подтолкнула меня, тревожно спросила: – С тобой всё в порядке? – Я живая, – вяло ответила. – Сейчас поползу домой. – Давай, я тебе помогу. Она подхватила меня под локоть, потянула вверх. Подчинившись, слабо перебирая ногами, я вышла на крыльцо, вдохнула полную грудь свежего чистого воздуха и сказала: – У меня получилось… – Что получилось? Прислонившись к опоре крыльца, я улыбнулась сама себе и принялась рассказывать Груше историю моего попаданства в очень древнюю Русь, про первую жену и мать Отрады, про то, как я не смогла вылечить её. Словно сегодняшние роды Вики и благополучный исход их избавили меня от той занозы, которая мучила почти два года. Говорила, глядя в голубое небо, бездумно провожая взглядом облака, и думала, какая же я всё-таки счастливая. Прижала ладонь к животу. Сама не зная почему, ощутила такой прилив сил, что эйфория захватила меня целиком. Похоже, у нас в семье тоже будет прибавление. Надо бежать к Ратмиру и обрадовать его, обрадовать маму с папой. И на этот раз, надеюсь, родится девочка. Маленькая сестрёнка для Ярослава. Как олицетворение нашей любви и нашей жизни, которая уже никогда не будет зависеть от других людей и существ. Как торжество человечества, как продолжение нас, как память о невероятных событиях, изменивших меня и позволивших спасать людей от болезней и страдания. Конечно, у меня ещё много дел и забот. Волки, мои ручные генномодифицированные силой мысли древнего иреанца звери, поддерживали связь с поселенцами, которые не захотели покинуть нажитое место на плато в Сибири. Туда и оттуда летали регулярно, принося новости, относя необходимые для жизни вещи и продукты. А те, кто вернулся со мной в Лагутино, получили паспорта и стали, как и златогорцы, полноправными гражданами России. Не без помощи Ильи и не без его ворчания, но стали. Наталка, моя маленькая цесаревна, начала учиться читать и писать, чтобы на следующий год пойти сразу во второй класс местной школы. Лида и Ким с волнением ожидали рождения первенца осенью. Груша штудировала книги по медицине и помогала фельдшерице, чтобы потом сдать экзамены и стать дипломированной медсестрой. Ратмир со своими дружинниками и мужчинами из поселения создали маленькую фирму для оказания самых разных услуг – от отстрела диких зверей до мелкого ремонта и построек вроде сарая. А я… Я лечу людей. Они приезжают ко мне со своими болями, с запущенными хворями, и я не могу никому отказать. Не вправе я отказывать и зарывать в землю полученный дар. Зелёный рентген спас и ещё спасёт много жизней, пока я жива. За него я должна благодарить инопланетянку, которая хотела всех нас использовать в своей учёной программе по выведению новой цивилизации. И пусть я убила её, пусть оградила человечество от угрозы нового потопа или мора, взяв на себя смертный грех, я всё же скажу спасибо. Спасибо первой жизни за то, что она позволила мне пережить опасные приключения, прыжки в десятки тысяч лет, в тысячи километров, чтобы познать настоящую любовь и стать той, которой я стала. Травницей Рудой, княгиней без княжества, женой и матерью, самой счастливой женщиной на свете.