Глава 17. Родная и любимая цивилизация

Апрель, 15 число Когда мы пошли на посадку, у меня заложило уши. Видимо, у Ярика и Эры тоже, потому что оба ребёнка расхныкались, и пришлось показать им пример: – Откройте ротики, вот так широко-широко, и сразу станет легче. Эра послушно раззявила ротишко, а Ярик принялся плакать ещё сильнее. Волчица по имени Мара, на спине которой я ехала, держась обеими руками за густую жёсткую шерсть, сбросила на поляну у реки покрывало с вещами и приземлилась на все четыре лапы. А я не приземлилась, я просто упала на спину, пытаясь слезть с её хребта. До чего ж неудобный транспорт, вот ей-богу, никому не рекомендую летать на волках! Мара буркнула, отряхнувшись: – Вот ты, хозяйка, неуклюжая! Чуть щенков не раздавила. – Не раздавила же, – фыркнула, поднимаясь. – Так, оставим это всё пока здесь, пусть вон хоть Лель охраняет. А вы отдохните и возвращайтесь за остальным. Забава с малышом и Могута, Вранка и Моки, отряхиваясь и кряхтя, сползли с волков. Я скомандовала: – Ну, пошли обрадуем Мыську! – Ох она и удивится! – воскликнула Забава, кутая сыночка в свой платок. – Руда, думаешь, спать нам сегодня будет где? – Разместимся! – весело ответила я, спустив Эру на землю. – Эрочка, зайка моя, погуляешь ножками? – Я понесу, если что, – откликнулся Моки. – И я, – прогудел Могута. Проследив за отправившимися в обратный путь волками, я махнула рукой: – Ну, пошли, тут недалеко. Сказала я это больше для Моки, у которого горели глаза. Он смотрел на маленькие отсюда домики, на деревья, на дорогу и только охал тихонечко, качая головой. Встреча с Мыськой, с Отрадушкой подстегнула меня. Быстрым шагом, чтобы размять затёкшие во время полёта ноги, я выбралась на дорогу, предоставив честь нести маленькую Эру индейцу, и потопала прямиком к деревне. Внутри всё прыгало от предстоящего счастья. Я обязательно позвоню маме, как только окажусь рядом с телефоном! Сразу же, первым делом! И первым, что я ей скажу, будет то, что у неё появился внук! Но дом на окраине деревни оказался пуст. Настолько пуст, что мне стало страшно. Крышу в нём починили, но провалы окон пугали темнотой. Я оглядела своих друзей, растерянно спросила: – Что же это? Где они все? Могута почесал в затылке и сказал: – А пойду-ка я в кузницу. Гляну. – А я к Лагутину, – решила. – Он скажет, где наши. До дома Лагутина я нервничала, как не в себя. Накрутила в голове, что с того момента, как Бер покинул дом, случился пожар, наводнение, землетрясение, первая жизнь внезапно воскресла и всех забрала… Мне нужно увидеть хоть кого-нибудь из знакомых, чтобы узнать немедленно обо всём! Или я с ума сойду! Как страшно вернуться домой после долгого отсутствия и не найти там никого… Большой особняк Лагутина всё так же стоял за оградой из сложенных в сетку камней, всё так же видеофон следил за улицей, и я позвонила в него, умирая от неизвестности. Топнула ногой, потому что никто не отзывался, а потом услышала лай. Грозный и очень знакомый. Улыбнулась невольно, крикнула: – Силки, это я! – Кто я? – ещё громче пролаяла собака. – Я, Руда! – Руда, Руда! Бывшая хозяйка пришла! Ура! Хозяйка! Бывшая хозяйка пришла! Лай Силки перешёл в визг – радостный и живой. А из громкоговорителя видеофона спросили: – Кто и с какой целью? – Открывайте, я пришла увидеть Олю. Зуммер обозначил открытие замка. Я толкнула калитку и вошла. Во дворе почти ничего не изменилось с той поры, когда я была здесь в последний раз. Разве что только цветы – жёлтые и оранжевые, робко цвели на окраинах клумб. Придержав Ярика у груди, я взбежала по ступенькам крыльца, дверь распахнулась мне навстречу, и вылетела Силки, заскользила лапами по плитке, затормозила, прыгнула на меня с намереньем облизать лицо и всё, до чего дотянется. Я со смехом закрылась рукой: – Фу, Силки! Фу, собака! – Руда! Голос из холла заставил меня поднять взгляд и изумлённо оглядеть Олю, которая шла мне навстречу. Шла, господи! Сама! Собственными ногами! – Оля, – пробормотала я, радостная, растроганная, даже растерянная. – Да ты ходишь! – Хожу! – кокетливо похвасталась она и стукнула набалдашником трости. – Правда, вот с этой штукой, но хожу. – Да это уже такой успех, что сразу не верится, – слёзы брызнули у меня из глаз, и я поспешила к Оле, чтобы удостовериться – это она и она ходит. А девушка взъерошила пятернёй волосы и снова похвасталась: – А я постриглась! Мне идёт? – Очень, – улыбнулась я. – Ты стала взрослее. Такая красавица! – Можно, я тебя обниму? – спросила Оля смущённо, и я заметила, как глаза её покраснели. Ну-у-у, сейчас обе разревёмся, как малые дети! Шагнула, обняла девушку крепко-крепко и зажмурилась, загоняя слёзы внутрь. Господи, какое счастье! Ведь я нашла Олю в первый раз в кровати, смотрящую в стену безразличным взглядом. Она не могла двигаться и не хотела жить. А теперь – вон какая задорная девчонка с весёлыми глазами! Я вылечила её. Я смогла. – Ну всё, всё, – сказала я, отстраняясь. – Сколько я ни рада тебя видеть, пришла-то за другим! – Пошли в гостиную, поговорим. Анна Михайловна! У нас гостья! Можно нам чаю, пожалуйста? – крикнула Оля. Она потянула меня в гостиную, чуть ли не силой усадила на диван и только сейчас заметила: – Ой, это твой ребёнок? – Мой сын, его зовут Ярослав. Оля погладила малыша по головке, удостоилась щербатой радостной улыбки и спросила настороженно: – А куда ты пропала? Что с вами случилось? Целую зиму не было тебя, и никто не знал, где ты. Я ответила не сразу. Разве будет правильно рассказывать правду? Да и не поверит мне никто, особенно Оля, которая только-только начала жить нормально и интересоваться чем-то другим, кроме цвета стен своей комнаты. Нет, надо соврать что-нибудь, но на мою беду никакой правдоподобной лжи я не успела придумать. Что ж, буду темнить. – Так было надо, Оля. Я с другими должна была уехать. Но теперь я вернулась навсегда! – Хм-хм, – сказала она. – Ладно, раз ты не хочешь говорить, не говори. – Прости, так надо, – улыбнулась я и вспомнила, зачем пришла сюда. – Оль, а где все те, кто остался здесь? Я их не нашла в доме на окраине. Прибежала сюда, волнуюсь… Она открыла было рот, чтобы ответить, но ей не дала Анна Михайловна. Экономка вплыла в гостиную, неся перед собой поднос с чайником, и громко обрадовалась: – Ох, какая неожиданность! А мы-то думали-гадали, куда наша знахарка подевалась?! – Куда подевалась, там больше нет! Нам с Олей сервировали по чашечке чая. Анна Михайловна тоже спросила с любопытством: – И где же ты была столько времени? В Москву, что ли, рожать ездила? – Почти, – усмехнулась я. Силки, запрыгнувшая к нам на диван, вдруг напряглась, глухо заворчала, глядя в пустоту. Я проследила за её взглядом и заметила маленькое существо, похожее на кота, но с человеческой мордочкой, поросшей чёрной шерстью. Домовой всё так же носил красную шапочку с помпоном, но вёл себя спокойнее, чем в прошлый раз. Положив ладонь на вздыбившуюся холку собаки, я тихо сказала ей: – Силки, что же ты на домового рычишь? – Он злой, – сообщила мне собака. – Как те, кто разорял садик хозяйки. – Нет, он не злой, а просто диковатый. – Домовой? – удивилась Оля. – Ты веришь в эту ерунду? – Более того, я всю эту ерунду вижу и говорю с ней, – фыркнула я. Ярик вытянул ручку из слинга, протянул её к домовому и воскликнул требовательно: – Ада! На его девятимесячном языке это означало «Дай!» Я покачала головой: – Сынуля, нельзя так с домовым. Анна Михайловна, вы бы ему угощение на ночь выставляли! Молоко с булочкой, например. Домовой навострил ушки, а глазки его вспыхнули неподдельным интересом к моим словам. Я только усмехнулась, когда экономка ответила твёрдо и поучающе: – Домовых не существует, если хочешь знать. – Тогда кто сидит на краю стола, свесив лапки, и грустит, потому что вы в него не верите? Оля и Анна Михайловна разом осмотрели стол и снова перевели взгляд на меня. Я пожала плечами: – Вот попробуйте угощать домового, и дела в доме пойдут на лад. Экономка закатила глаза, но ничего не ответила. Я понадеялась, что маленькому человечку всё же повезёт, и его в этом особняке будут кормить. А потом вспомнила, что Оля так и не успела сказать, где мои бабы. Сказала с лёгкой истерикой в голосе: – А теперь я хочу узнать, что случилось с Мыськой и Голубой! Немедленно! – Успокойся, Руда! – рассмеялась Оля. – Всё с ними хорошо! Они даже работают, ни в чём не нуждаются. – А где живут? Дом-то пустует! – У них новый дом, – просто ответила она. – Пошли, я тебе покажу. Я вскочила, придержав Ярика. Домовой сразу исчез, а Силки с готовностью спрыгнула с дивана: – Ура, идём гулять! Оля поднялась с некоторым трудом, опираясь на тросточку, и пожаловалась: – Всё ещё больно разгибаться. – Оленька, по сравнению с последним днём, когда мы виделись, чуть-чуть боли при разгибании – это нормально! Я взяла её за руку и добавила: – А дальше будет всё лучше и лучше. Мы спустились по ступенькам крыльца под напутствие Анны Михайловны: – Долго-то не гуляйте! Силки неслась впереди, весело гавкая: – Идём гулять! Идём гулять! А Оля спросила, морщась: – И ты понимаешь, что эта собака орёт? Кошмар какой-то просто, не животное, а пожарная сирена! – Она радуется, что впереди прогулка, – ответила я с улыбкой, подняв лицо к небу. Апрельское небо было голубым и белым, в воздухе пахло весной, набухали почки на деревьях, трава пыталась очнуться от зимней спячки. Почти год. Девять месяцев нас не было в этом месте, девять месяцев мы провели, выживая в поселении, из которого теперь возвращаемся в цивилизацию… – Ладно, скажу, чтобы ты не напрягалась так сильно, – фыркнула Оля. – Когда вы пропали, Голуба прибежала к Петровичу, рыдала, причитала! Вся деревня её слышала! А потом Илья велел им переселиться к нам с детьми. Бер тогда ещё попросил материалов, чтобы дом строить, и Илья купил доски, всё такое. И Бер построил. Ему, конечно, мужчины помогали из деревни, но, в основном, он сам. – Вот жук, а мне ничего этого не рассказал, – пробормотала я. – Так что теперь у нас есть музей русского деревянного зодчества, – рассмеявшись, закончила Оля. – Туда туристы даже приезжают! Я сделала им странички в соцсетях, блог… Голуба хлеб печёт и продаёт. Кстати, вкусный хлеб. – У Голубы вообще стряпня вкусная. – А Марина, ну вы её Мыськой зовёте, она вышивает рушники и плетёт такие смешные коврики из осоки! Представляешь? Коврики из травы! – Мастерица она, да. Внутри всё дрожало от нетерпения. Так хотелось поскорее их всех увидеть! И не только увидеть, но и обнять… Музей русского деревянного зодчества был не очень далеко от почты и кузницы. В ней, кстати, уже разожгли печь, и дымок вился над крышей, радуя глаз. Могута чем-то звенел и гремел внутри, иногда оглашая окрестности настоящим витиеватым и во многом непонятным старославянским матом. Даже Оля зависла на пару секунд и переспросила: – Что-что он сказал? – Ничего, – поспешно ответила я и с замиранием сердца посмотрела на настоящий терем, который возвышался над одноэтажными домиками своей красной черепичной крышей и гордым шпилем, на котором крутился, показывая направление ветра, кованный петушок. Ничего себе – дом построили! – Вот так терем-теремок! Я даже присвистнула, оглядывая и строение, и частокол, который был сделан по всем правилам древнеславянского зодчества – как в Златограде! – и высокое крыльцо с маленькой двускатной крышей. На парковке возле забора стоял микроавтобус, а за ним машина, которую я плохо разглядела. Оля с гордостью кивнула на автобус: – Смотри, туристы! К нам теперь группы возят, мы на Трипэдвайзере даже есть! – С ума сойти, – пробормотала я. – Во бизнесмены наши бабы! – Бизнесвумены, – фыркнула Оля. – Пошли, пошли! Обрадуются сейчас… Двор оказался довольно большим. Не сравнить с княжеским в Златограде, не сравнить с Кайа-Тиль, конечно, но простор, оргаждённый частоколом, поразил меня. Ещё на два-три терема хватит! Всем места хватит, все разместятся. Дархан, разумеется, не захочет никакого терема, поставит свой шатёр… А вон там можно соорудить конюшню для лошадей и верблюдов… А баню построили? Хозяйственные мысли так захватили меня, что я забыла, в каком времени и месте нахожусь. Да ведь можно помыться нормально! Теперь никакая первая жизнь не удержит меня от поездки к маме! Я тронула ладонью рядок Мыськиных ковриков из осоки. Работящая моя девочка, красивые-то какие! И не скажешь, что из травы! И не хуже модных бамбуковых! – Илья сделал им статус семейного предприятия, тут и Петрович поселился, прикинь! Я подняла глаза на Олю и удивилась: – Петрович? Тот, что с ружьём? – Ага, охотничек наш! – фыркнула она. – Женился ж! – На ком? – На Голубе. Что? Петрович и Голуба? Ах да, точно, он же ей строил глазки… Во как жизнь повернулась. Голуба, наверное, рада… На крыльце показалась женская фигурка, и я вскинула взгляд, чтобы рассмотреть. Воскликнула: – Мыська! – Ох, Мокошь-матушка! – девушка всплеснула руками, закрыла ладонями лицо, а потом отняла их, чтобы осмотреть меня с головы до ног: – Руда! Княгиня наша! Вернулась! – Мысенька, какая ж ты стала! Я смеялась и плакала одновременно. Она похорошела, расцвела, словно даже повзрослела за этот год. Стала такая… дама! Женщина. Не девчонка больше. Красивая русская баба! Некрасовская. Поднявшись на крыльцо, я не удержалась и стиснула её в объятиях. Пискнул Ярик, Мыська запротестовала: – Удавишь же, Рудушка! Да и меня сейчас негоже так тискать! Отстранившись, я уставилась на её живот. Божечки-кошечки! – Да тебе рожать скоро, Мыська! – Дак у женщин бывают дети от мужей! – рассмеялась она. – Ты и шутить научилась! Она вздохнула, смахнув слезинку с глаза, ответила: – Чему я только не научилась, Руда… Ай, всё, заходьте в терем! В тереме было тепло и светло. Видно, принципы древнерусского зодчества совместили с современными традициями. Зато в окошках были слюдяные стёкла. Уж не знаю, где их взяли, однако факт. Я даже потрогала одно – правда ли не стеклянное? Мыська с гордостью заявила: – Был у нас мастер, так Бер ему сказал, что надо, и он сделал настоящие окна, как в тереме в Златограде были! – О как… – Стеклопакеты были бы практичнее, – заявила Оля. Я возразила: – Но не аутентичнее! – Согласна. А как греться будете зимой? Я только плечами пожала. Если Бер всё сделал, как надо, то проблемы в отоплении не будет. Впрочем, дядька Бусел поправит, если потребуется. Вот только волки перенесут всех из поселения… Мы прошли через светлицу в кухню, и там я нашла Голубу. Она тоже расцвела и пополнела, впрочем, надеюсь, не от беременности, ибо в её возрасте… Увидев меня, кухарка шлёпнула ладонями по запачканному мукой переднику и завопила: – Мокошь-матушка, благодарю тебя за милость! Княгиня наша вернулась! Вернулась! – Голуба! – я шагнула к кухарке, обняла её, прижала к себе. Ярик снова возмущённо запищал из слинга, и Голуба отскочила на шаг, присмотрелась, прижала руки к щекам: – Ой, кто же это у нас?! Рудушка, нешто твоё чадо? И правда ж, ты ж тяжкая была, когда цыганка вас увела! – А ты не тяжкая? – рассмеялась я. – Слышала, что ты замуж вышла! Голуба смутилась, покраснела, замахала рукой, а потом ринулась куда-то в соседнюю комнату. Оттуда донеслись всхлипы, а потом грохот, словно разбился глиняный кувшин. А потом в кухне появилась мама. При виде её у меня внутри словно что-то лопнуло. Словно порвался тот канат, который держал меня на плаву. Я сразу сдулась, стала маленькой маминой девочкой, захотела расплакаться и на ручки… – Мамуля, – срывающимся голосом сказала ей. – Я вернулась. – Дианочка… Вернулась! Девочка моя… Мама плакала, протянув руки ко мне, а потом к Ярику, спросила: – А это… Это мой внук? – Да, мамуля. Я вынула малыша из слинга и посадила на бедро. Подошла к маме, чувствуя, что и у меня слёзы сейчас польются по щекам: – Смотри, Ярослав, это твоя бабушка! – Дай, дай мне его, Дианочка… Он же не испугается бабушки? – Не должен. Передав сына на руки маме, я с гордостью отметила, что малыш ничуть не испугался, а сразу же потянулся ручкой к большой янтарной броши, которую мама очень любила и часто прикалывала к блузке. – Ты мой сладкий мальчик, – прошептала мама, целуя Ярика в лоб. – Какой большой… Диана, доченька, ты вернулась надолго? Ты опять не исчезнешь? – Я вернулась навсегда, мамуля, – сказала ей тихо, обнимая их вместе с сыном. – Честное слово навсегда. – Только Мокошь с Велесом знают это, – наставительным тоном сказала Голуба. – А где ж остальные? – Да, где Бер? – встрепенулась Мыська. – Где муж мой любимый? – Все возвращаются, – улыбнулась я. – И ещё с ними целая орава! Все в тереме не поместятся, боюсь. – А мы ещё терем построим, – жизнерадостно отмахнулась Мыська. – Оля, тебе не тяжело? Может, сядешь? А ты, Руда, пошла бы отдохнула? Заодно в детскую зайдёшь, посмотришь, как там Отрада с Волехом. – Да, – пробормотала, чувствуя, как ноги становятся ватными, – я очень устала. Очень… Так устала, что буду спать, наверное, целую неделю. Меня затормошили, затискали, повели вверх по лестнице, на коленях у меня очутилась совсем уже большая девочка, в которой я с трудом узнала крошечную Отраду, которую когда-то спасла при рождении. И одеяло как-то само наползло, и подушка придвинулась под голову, а я отдалась во власть заботливых рук. Я и правда ощущала вселенскую усталость, свинцовой тяжестью наполнявшую голову. Всё будет хорошо. Я дома. Наконец-то дома. Наконец-то закончилось моё долгое путешествие через века и километры. Я останусь тут навсегда, в этом тереме, в музее деревянного зодчества, откуда слышен звон молота из кузницы и скрип журавля на колодце. И все, все мои любимые и родные будут со мной. Навсегда. Какое счастливое слово…