Эпилог

Этот год был полон событий. В Российской империи ещё слышалось эхо «Великих реформ» Александра II: всего год прошёл с отмены крепостного права, и страна училась жить в новом мире. В Великом Новгороде в том году торжественно открыли памятник «Тысячелетие России», а в Петербурге открылась первая консерватория. Гремело начало движения по железной дороге Москва - Нижний Новгород, связывая воедино необъятные пространства. Было подписано русско-китайское соглашение о правилах сухопутной торговли, открывшее новые горизонты для купцов. Но важнее всего стало утверждение положения «О заселении предгорий западной части Кавказского хребта кубанскими казаками и другими переселенцами», что положило начало новой эпохе освоения Северного Кавказа.

В мире тоже было неспокойно. За океаном полыхала Гражданская война в США, а Виктор Гюго только что опубликовал своих «Отверженных», заставляя весь мир сопереживать человеческим судьбам.

***

А на наших с князем землях, утопая в зелени, раскинулась великолепная «Княжеская здравница "Александрия"». Это имя лечебница получила от самого императора... Двадцать пять лет кропотливого труда превратили дикое ущелье в настоящий «Кавказский Карлсбад», куда теперь стремилась петербургская и московская знать.

Инфраструктура «Александрии» поражала воображение даже искушённых столичных гостей. Главный корпус, выстроенный из светлого тёсаного камня, с высокими панорамными окнами, возвышался над долиной. Его визитной карточкой стали широкие деревянные террасы с изящной резьбой. Здесь пациенты принимали «солнечные ванны», вдыхая целебный воздух. Имелся гидропатический павильон, внутри которого располагались ванны для приёма минеральных вод. Отдельное крыло занимали «души Шарко» и паровые комнаты, где использовался пар от естественных горячих источников, выведенных по трубам прямо в здание. Весь склон был изрезан сетью ухоженных дорожек для дозированной ходьбы. Каждые сто пятьдесят метров стояла удобная скамья и указатель с углом наклона - так приучали пациентов укреплять сердце. Здесь же, при здравнице, работала современная лаборатория, где приглашённые из столицы химики изучали состав местных трав. Но особое место среди лекарственных препаратов занимало вещество, ставшее настоящей легендой «Александрии» - «брагшун» или мумиё. Которое удалось найти благодаря записям предка князя – великого хакима, своим лечением поднимавшего на ноги даже тяжело больных. На основе брагшуна были созданы: бальзамы для заживления, эликсиры для укрепления костей, а также введена процедура аппликаций, которые снимали суставные боли.

Я медленно шла по пустой галерее, пронизанной лучами весеннего солнца. И, увидев своё отражение в большом зеркале, остановилась, откинув шаль назад. Лучики у глаз от вечного кавказского солнца и чуть тронутые серебром виски. Хотя седину на моих светлых волосах заметить было до сих пор трудно…

Медленно опустившись на скамью, я прислонилась спиной к прохладной стене и закрыла глаза.

Передо мной, словно в ярком калейдоскопе, пролетела вся жизнь.

Самым ярким всполохом всплыла та ненастная ночь, когда родились наши с Измаилом мальчики. Ледяная крупа с яростью била в окна, за стенами крепости, как раненый зверь, выл ветер, прорывавшийся сквозь ущелья. Но когда раздался первый, а за ним и второй требовательный крик, буря за окном вдруг стихла. Близнецы родились крепкими настоящими горцами: со сжатыми кулачками и грозно нахмуренными бровками. Измаил в ту ночь, кажется, обезумел от счастья. Он, всегда такой сдержанный и суровый, ворвался в покои и осыпал меня целым ворохом подснежников, которые умудрился найти где-то на южных склонах. В ту же неделю он устроил такой пир, какого Кабарда не видела давно: семь дней в долине не смолкала музыка, джигиты соревновались в скачках, а бедняки всей округи получили в дар овец. В честь сыновей Ибрагима и Мурата князь заложил дубовую рощу.

Близнецы были неразлучны, но разные, как огонь и вода.

Ибрагим оказался воплощением отцовской стати и кавказского духа. Едва научившись ходить, он уже потянулся к рукояти кинжала. Страстью сына были лошади: он мог часами пропадать с табунами и, казалось, понимал язык животных лучше, чем человеческий. Ибрагим вырос великолепным наездником и знатоком оружия, свято чтящим законы предков. А вот Мурат любил проводить время в лечебнице. Он с интересом слушал профессора, ходил за нами по пятам и таскал с полок медицинские справочники.

Когда пришло время, сыновья отправились в Петербург и были приняты в Пажеский Его Императорского Величества корпус - самое престижное учебное заведение империи. Там они учились тонкостям дипломатии, фортификации и военного дела, вращаясь в высшем свете. Но если Ибрагим после выпуска надел мундир офицера лейб-гвардии Кавказского эскадрона, то Мурат удивил всех. Он не захотел ограничиваться военной карьерой. Прямо из Пажеского корпуса он подал прошение и поступил в Императорскую Медико-хирургическую академию. Для сына кабардинского князя это был неслыханный шаг - стать врачом! Но мы не обращали внимания на пересуды. Ведь главный бой с традициями Измаил выиграл гораздо раньше, когда нарушил закон аталычества. После того как мы выстояли против немого осуждения целых кланов, отстаивая свое право быть семьёй, выбор Мурата стать врачом казался уже сущим пустяком. Измаил лишь усмехнулся в бороду, когда узнал о решении сына, и сказал: «Если я нашёл в себе силы нарушить закон отцов ради любви, то не мне запрещать сыну служить людям так, как велит его сердце.».

Мысли плавно перетекли от сыновей к Марии. Моя Маша… Сейчас ей уже было чуть за сорок, она давно обосновалась в блестящем Петербурге и даже успела стать бабушкой. Глядя на солнечных зайчиков, играющих на полу галереи, я вспомнила ту строптивую, израненную противоречиями девочку, которой она была когда-то. Год, проведённый в имении Измаила, куда я отправила дочь на «перевоспитание», стал для неё вторым рождением. Тишина, красота гор и строгий уклад жизни подействовали на Машу исцеляюще. Девушка стала спокойнее, добрее. И та невидимая стена, которой она отгораживалась от мира, рухнула. Я понимала: в её колючести были виноваты прежде всего взрослые, но именно эта земля даровала дочери долгожданный мир в душе. Моя тайная мечта выдать её за Арлана так и осталась мечтой. У судьбы были свои планы.

Всё решилось в Петербурге, куда мы с Измаилом отправились спустя несколько лет. Именно там нас навестил полковник Крагин. Весь месяц, что мы провели в столице, Вениамин Сергеевич сопровождал нас в театрах, на прогулках в Летнем саду, и я видела, как Маша расцветает рядом с ним. За неделю до нашего отъезда полковник попросил руки Марии. Помню, как замерло моё сердце, когда я взглянула на дочь. Но Маша согласилась, и по её глазам было видно, что это искренние чувства.

Измаил не стал противиться этому браку.

- Крагин - военный человек. Он благороден и честен. А то, что полковник значительно старше Марии - так это сущая ерунда. Да и ей явно нравится Вениамин Сергеевич.

Свадьбу сыграли через полгода здесь, на Кавказе. Это было торжество, о котором в горах вспоминали ещё долгие годы: удивительное переплетение двух миров. Русские офицеры в парадных мундирах чинно сидели за столами рядом с кабардинскими узденями. После празднества молодые отбыли в Петербург. Вениамин Сергеевич увёз Марию в свой большой дом на Английской набережной. Через год у них родилась девочка Сашенька, а следом ещё одна – Оленька. Полгода назад Александра подарила моей дочери внука Владимира.

Я невольно улыбнулась, вспомнив недавний приезд Ольги. Она возмущённо закатывала глаза и театрально восклицала:

- Господи, ты только послушай, как это звучит! Ты прабабка, Сашенька! Какое ужасное, просто невыносимое слово! Нет, я себя даже причислять к этому не хочу и не буду! Мне вполне хватает того, что меня сделали бабушкой. Но «пра-» - это уже за гранью приличия!

Я улыбнулась ещё шире. Оленька… Моя дорогая, невыносимая, взбалмошная сестра! Даже спустя столько лет её энергия могла снести с ног любого. Но, глядя на то, как сложилась её жизнь, я понимала - она нашла своё истинное счастье там, где меньше всего его искала.

Их брак с Аслан-беком был счастливым. Когда родилась их первая дочь, малышка Элина, в горце произошла удивительная метаморфоза. Этот суровый мужчина при виде малютки превращался в податливый воск. Он не спускал её с рук, и смотреть на то, как громадные ладони воина осторожно придерживают крошечную головку, было и смешно, и трогательно до слёз. Нана Бибинур, верная своему ворчливому нраву, поначалу пыталась было разыграть драму. Она картинно поджимала губы, закатывала глаза к потолку и вслух сокрушалась, что Ольга «не смогла подарить роду наследника». Но Аслан-бек пресёк эти театральные представления быстро и бесповоротно.

- У меня есть наследник, мой волк Арлан, - отрезал он. - А Элина - это сокровище, которое украшает мою жизнь. И я не позволю омрачать радость её матери глупыми придирками.

Бибинур, конечно, для проформы продолжала фыркать. Но на самом деле её невозможно было оттащить от внучки. Кажется, и воловья тяга не справилась бы! Свекровь шила ей крошечные сафьяновые чувячки и ревниво следила, чтобы никто другой не смел качать люльку. А когда следом за Элиной родилась Сабина, грозный Аслан-бек и вовсе окончательно «размяк». При виде дочерей он расплывался в такой широкой и обезоруживающей улыбке, что от его строгости не оставалось и следа.

А какой переполох устроил Арлан… Все прочили ему в жёны знатную кабардинку из Пятигорска, но он преподнёс всем сюрприз, выбрав путь, который не смог бы предугадать никто. Женой Арлана стала грузинка, молодая княжна по имени Нино. Она оказалась в наших краях почти случайно, по воле капризной судьбы. Её отец прослышал о чудесных водах нашей «Александрии» и приехал сюда лечить застарелые раны. Нино сопровождала его — тонкая, как лоза, с огромными печальными глазами и голосом, который напоминал журчание горного ручья. Арлан, кажется, даже забыл, как дышать, когда увидел её.

Свадьба стала событием неслыханным. Грузинская кровь Нино привнесла в наш уклад многоголосье тифлисских песен, пышные застолья с мудрыми тостами. Но важнее всего было то, что Нино вплела в нашу и без того богатую семейную летопись еще одну яркую и благородную нить. К русской северной стати и суровой кабардинской чести добавилась трепетная и древняя душа Грузии. Три разные судьбы, три национальности, три мира переплелись корнями так тесно, что уже невозможно было отделить один от другого. Нино подарила Арлану троих сыновей и дочь.

Но самым плодовитым, к нашему общему восторгу и доброму изумлению, оказался профессор фон Шток. Кто бы мог подумать, что наш учёный станет главой такого шумного, кипящего жизнью и многоголосого семейства! Они с Заремой привели в этот мир пятерых сыновей и двух дочерей. Их дом превратился в удивительное место, где страсть к естествознанию соседствовали с кавказским гостеприимством Заремы. Профессор души не чаял в своих детях, надеясь, что каждый из них продолжит его дело.

Карла Ивановича назначили главным медицинским инспектором лечебницы и директором научных изысканий. Но в своих отчётах в Императорскую Академию наук он с поразительным упорством и тонкостью вплетал данные, полученные «благодаря неустанным наблюдениям и просвещённому покровительству её сиятельства княгини Александры Андреевны». Решающий момент настал, когда фон Шток опубликовал свой монументальный труд по бальнеологии. В предисловии он дерзко, во всеуслышание заявил, что именно благодаря моей системе чередования ванн и особому режиму питья стало возможным исцеление некоторых заболеваний. Это был скандал и триумф одновременно! Просвещённый Петербург ахнул. Как? Женщина заправляет лечебным процессом? Но результаты были настолько неоспоримы, что критике пришлось замолчать. Фон Шток доказал всем: я не просто меценатка, а именно бальнеолог.

Мои размышления о прошлом были бесцеремонно прерваны звуком, который я узнала бы из тысячи. Малх-гуащэ...

Несмотря на свои семьдесят пять, тётушка не шла, а буквально летела по галерее. Она была всё так же бодра и полна жизни.

- Ц-ц-ц-ц! Бийче! - запричитала она ещё издалека, всплеснув руками. - Вот ты сидишь тут и ничего не знаешь! Аллах Аллах! Все беды мира решили свалиться именно на нас! Вай-вай!

Я тяжело вздохнула, уже предчувствуя очередную «катастрофу» мирового масштаба.

- Что случилось, тётушка?

Малх-гуащэ практически рухнула на скамью рядом со мной и принялась обмахиваться краем платка, закатывая глаза.

- Ты знаешь, что наш Ибрагим, красавец, офицер, гордость отца, собрался жениться на девчонке из дальнего аула?! Да разве же она ему пара?! Нет, я не спорю, её отец - человек почтенный… Мастер, каких поискать, всё село к нему за сёдлами да сбруей идёт. У них крепкий дом и чистый двор, но где золото? Где табуны коней? Где связи в Петербурге? Ибрагим - сын князя! Вай, позор на мои седины!

Малх-гуащэ снова зацокала, качая головой так активно, что её серьги зазвенели. Я смотрела на неё и едва сдерживала улыбку. История повторялась: когда-то и наш с Измаилом союз казался тётушке концом света.

- Разве отсутствие золота — это позор? - спросила я, сохраняя спокойствие. - Ибрагим — взрослый мужчина, офицер. И если он выбрал эту девушку, значит, она действительно хорошая.

- Ц-ц-ц-ц! Хорошая! - Малх-гуащэ чуть не подпрыгнула на месте от возмущения. - Вот и ты туда же, бийче! «Хорошая»! У Халимы тоже родилась «хорошая»! Все в ауле говорили: «Вай, какая девушка, глаз не отвести!». И что? Ноги-то у этой «хорошей» чистым колесом, точь-в-точь как у её отца!

Тётушка выразительно обвела в воздухе два огромных круга.

- Бедный жених посмотрит на смазливое личико и женится! Он же не знает, что там под платьем! Ног-то не видно! А язык? Аллах мой, язык у неё, как у матери! Они же с Халимой любую новость за пять минут в мелкую муку перетрут, просеют и давай из-за забора выглядывать: кому бы ещё в уши всыпать! Вот тебе и «хорошая»! А я ведь говорила Халиме! Следи, чтобы не зачала в таком возрасте, когда уже внуков пора качать! Куда там… Объездил её этот колесоногий жеребец, прости меня, Всевышний!

Я едва сдерживала смех, слушая тётушку, как вдруг в окне галереи, прямо над её плечом показалась голова Ибрагима. Сын широко улыбался, и в его глазах плясали такие весёлые искры, что я сразу поняла: сейчас что-то будет.

- Э-э-э! Гуащэ! - воскликнул он, облокотившись на подоконник. - Так это твой пасынок Абдул на дочери Халимы и собрался жениться! Говорит, умираю от любви, на днях зашлю лӏыкӏуэ (сватов)!

В галерее на мгновение повисла тишина, что было слышно, как шелестят травы. Только что кипевшая от праведного гнева Малх вдруг резко побледнела.

- Ты что такое говоришь, негодник?! - взвизгнула она, хватаясь за сердце. - Как Абдул?! Какая любовь?!

Тётушка вскочила с места с такой прытью, будто ей снова было шестнадцать, и рванула по галерее, развивая спринтерскую скорость. В этот момент в арочном проёме появился Измаил, и Малх-гуащэ чуть не снесла его с ног. Муж едва успел отступить, с недоумением приподняв бровь.

- Беда! Курбан! Где этот слепец?! - завопила она. - Сына нужно спасать! Окрутили! Околдовали! Вай-вай!

Когда крики затихли где-то в глубине сада, Ибрагим не выдержал и расхохотался, перепрыгнув через подоконник.

- Ну вот, теперь у дяди Курбана будет весёлый вечер. Зато о наших с Муратом «невестах» гуащэ теперь точно забудет!

Вслед за Ибрагимом в окне показался Мурат. Он, недолго думая, тоже перепрыгнул через подоконник внутрь галереи. Братья переглянулись и разразились оглушительным хохотом.

К нам подошёл князь и, нахмурившись, спросил:

- Что опять произошло? Тётушку пчёлы покусали?

Я смотрела на них троих, и моё сердце наполнилось щемящей нежностью. Ибрагим и Мурат были удивительно похожи на отца: та же гордая посадка головы, тот же решительный разворот плеч. Их загорелые лица украшали аккуратные тёмные бородки, которые они по-столичному тщательно подстригали. А потом я посмотрела на Измаила. Мой муж… Время не отняло у князя его стати, но добавило благородного спокойствия. Его волосы и борода, когда-то чёрные как вороново крыло, теперь были густо тронуты проседью, словно вершины наших гор, припорошённые первым снегом. Эти серебряные нити были летописью нашей общей жизни. Глядя на Измаила, я видела, какими станут наши мальчики: мудрыми, надёжными, настоящей опорой для своей земли.

- Тётушка спасает семью от «колесоногих невест», - сквозь смех выдохнул Ибрагим, вытирая выступившие слезы. - Отец, по-моему, Абдулу сегодня лучше не возвращаться домой.

Измаил усмехнулся в бороду, а потом прищурился и внимательно посмотрел на сына.

- Может, ты лучше расскажешь нам с матерью о своей невесте?

Ибрагим в одно мгновение переменился. Он посерьёзнел, его подбородок гордо вскинулся вверх. В этом жесте было столько достоинства и скрытой силы, что я невольно залюбовалась… мой мальчик окончательно стал мужчиной, готовым защищать свой выбор.

- Не переживай, - Измаил похлопал сына по плечу. - Я знаю эту семью. Отец девушки - человек чести, его руки кормят всю семью. Они порядочные люди. И мне нет решительно никакого дела до того, какой у них достаток и сколько овец в их загоне.

Ибрагим смотрел на отца, и я видела, как в его взгляде смешиваются облегчение, благодарность и безграничное уважение.

- Как только будешь готов, - продолжил муж, - мы снарядим самых уважаемых лӏыкӏуэ. Чтобы все видели, что княжеский род Таусултановых принимает эту девушку как родную дочь.

- Отец! - Ибрагим в порыве чувств крепко обнял отца. - Благослови тебя Аллах за твоё сердце!

Князь в ответ лишь коротко прижал сына к себе, а потом мягко отстранил, пряча за напускной строгостью нахлынувшее волнение.

- Идите уже… идите… - улыбнулся он, глядя на обоих молодых мужчин. – Проверьте, жив ли дядя Курбан.

Братья один за другим лихо выпрыгнули обратно в окно галереи, и через секунду их шаги затихли.

Измаил присел рядом и обнял меня, притягивая к себе. Мы смотрели на закат, который окрашивал пики гор в нежно-пурпурные тона. Так же, как десятилетия назад.

Потом он наклонился и прошептал мне на ухо:

- Если бы мне предложили вернуть ту женщину с золотыми косами, которую мне привезли из Петербурга, я бы отказался. Потому что ещё не знал, как сильно могу её любить. А эта женщина с серебром в волосах - вся моя жизнь. Ты - мой покой, мой свет и мой единственный дом. Пока твоё сердце бьётся рядом, я чувствую себя тем самым молодым джигитом, готовым ради тебя на всё.

Я почувствовала, как по моей щеке поползла горячая слеза. Не от грусти, а от того невероятного тепла, которое может дать только мужчина, прошедший с тобой через всю жизнь. Я подняла руку и почувствовала под пальцами колючую проседь его бороды, которую я любила, кажется, даже больше, чем вороную черноту в молодости.

- Мой горец… Моя любовь… Моё сердце…

Мы сидели, окутанные сумерками, и казалось, что время замедлило свой бег, отдавая дань уважения той силе, которая связала русскую душу и кавказский дух. Горы вокруг нас молчали. Величавые и вечные свидетели того, что истинная любовь не подвластна разрушительным ветрам времени... Они видели нас молодыми и мятежными. А теперь смотрят на то, как серебро в наших волосах отражает их вечные снега. Безмолвное подтверждение того, что всё, рожденное из чистого сердца, не увядает, а лишь обретает бессмертие в именах детей и в каждом вдохе этого прозрачного, напоённого свободой воздуха…

КОНЕЦ