Глава 99

Когда принесли воду, перевязочный материал и небольшой нож с узким лезвием, я, не оборачиваясь, попросила всех покинуть комнату. Так страшно мне не было никогда. Меня начало потряхивать, и на секунду захотелось просто упасть рядом, уткнуться в плечо мужа и зарыдать. Но я не могла себе этого позволить. Именно от меня зависела жизнь Измаила. Князь глухо застонал, его тело начинала бить лихорадка.

- Тише, мой родной, тише... - прошептала я, промывая рану. Она снова начала кровить. Прожарив лезвие над огнём, я сделала первый надрез. Муж вскрикнул, и этот звук полоснул меня по сердцу больнее любого ножа.

- Прости меня, любимый, потерпи... - слезы застилали глаза, и я с яростью стёрла их предплечьем. После чего глубоко вдохнула и ввела указательный палец прямо в рану. Ощущение было пугающим. Кровь тут же залила мою ладонь, под пальцами пульсировала беззащитная плоть, но я продвигалась глубже, сантиметр за сантиметром, обходя ключицу.

«Только бы не задеть артерию... Господи, только не артерию!», - билась в голове одна и та же мысль, превращаясь в безумную молитву.

Измаил снова застонал. И это был уже не человеческий голос, а протяжный низкий звериный хрип. Его лоб покрылся крупными каплями пота. Вдруг мой палец упёрся во что-то неестественно твёрдое. Пуля! Она была скользкой и постоянно норовила уйти глубже под ребро, в сторону легкого. Но найти свинец было мало. Нужно его достать! У меня не было специальных щипцов, только небольшие серебряные щипчики из дорожного несессера. Я прокалила их над пламенем свечи и попыталась захватить пулю. Металл скользил по свинцу. Раз, другой... муж дёрнулся так сильно, что я едва не выронила инструмент. Снова осечка. Пуля ушла глубже.

«Нет! Нет, ты не смеешь!» - яростная, почти животная злость на этот кусок металла наполнила меня. Я решительно ввела палец глубже, поддев пулю снизу, прижимая её к кости ребра, чтобы она не скользила. Другой рукой ввела щипцы. Они, наконец, зацепились за неровный край деформированной пули. Я медленно потянула её. Князь выгнулся дугой, его глаза на мгновение открылись, затянутые пеленой боли и беспамятства, они смотрели сквозь меня. А потом он обмяк. Дыхание прервалось.

- Измаил! - закричала я, вкладывая в этот крик остатки своей души, и резко дёрнула инструмент на себя. Раздался влажный всхлип плоти, и на простынь упал серый, окровавленный, сплющенный свинцовый шарик.

Я смотрела на неподвижную грудь мужа, на его запрокинутую голову и не видела дыхания.

- Измаил, не смей! - мой голос превратился в хриплое рыдание. - Слышишь? Ты не можешь меня оставить! Только не так!

Я бросила щипцы и прижала окровавленные руки к его щекам. Они были пугающе холодными. Я приникла ухом к груди Измаила. Тихо.

- Дыши! О мой Бог, дыши же! - я приникла своими губами к холодным губам мужа, пытаясь вдохнуть в него собственную жизнь. Раз, другой... Мои слёзы падали на щёки любимого мужчины, смешиваясь с кровью.- Пожалуйста... вернись ко мне...

И вдруг под моими ладонями что-то дрогнуло. Едва ощутимый толчок, словно крыло бабочки ударилось о стекло. Я замерла, боясь даже дышать. Прошла секунда, другая... И тут князь со свистом вдохнул. Его тело снова забила лихорадочная дрожь, но для меня это было прекраснее любой музыки. Любимый дышал.

Меня накрыло такой волной облегчения, что в глазах потемнело. Я уткнулась лбом в край матраса, и рыдания, которые сдерживала всё это время, наконец, прорвались наружу — громкие, надрывные, исцеляющие.

- Живой... - всхлипывала я, размазывая кровь по лицу. - Живой...

Нужно было ушивать рану, нужно было остановить кровотечение. В этот момент дверь приоткрылась, и раздался голос Хаджи:

- Бийче, из лагеря пришёл доктор!

- О Боже… - простонала я. - Быстрее! Пусть войдёт!

Как же мне не пришло в голову, что вместе с солдатами и рабочими сюда приехал врач!

В покои стремительно вошёл мужчина лет сорока пяти в помятом военном мундире, накинутом на плечи. Он бросил взгляд на кровать, на окровавленный кусок свинца, лежащий на простынях, и его брови на мгновение взлетели вверх от удивления. Доктор оценил ситуацию мгновенно: пуля извлечена, пациент жив, а княгиня на грани обморока. Не говоря ни слова, он подошёл к тазу и быстро вымыл руки. Затем мягко отодвинул меня от мужа.

- Ваше сиятельство, позвольте мне закончить вашу работу.

Я отстранилась, чувствуя, как силы окончательно покидают меня.

- Лихорадка сильная, - не оборачиваясь, констатировал врач. - Но пульс его сиятельства ровный. Жить будет, голубушка. Обязательно будет.

* * *

Следующие три дня слились для меня в один бесконечный тягучий кошмар. Я почти не выходила из комнаты, забыв о еде и сне. И раз за разом смачивала ткань в слабом уксусном растворе, обтирая пылающее тело мужа. Я шептала ему что-то ласковое, умоляя вернуться, когда он начинал метаться по подушкам в бреду. Измаил звал коня, отдавал приказы, спорил с кем-то невидимым, а иногда вдруг затихал и звал меня по-русски с мягким акцентом: «Саша... бийче... моя… моя…». И от этого слабого, сорванного голоса у меня каждый раз разрывалось сердце.

Я меняла повязки, с ужасом ожидая увидеть признаки воспаления. Но, слава Богу, рана оставалась чистой. Княгиня Дахшакова помогала мне постоянно. Её медицинское образование из прошлой жизни пришлось как нельзя кстати.

На четвёртые сутки, когда наступили предрассветные сумерки, случилось то, чего я так ждала. Измаил вдруг перестал метаться. Дыхание из хриплого и частого стало глубоким и ровным. Я с замиранием сердца приложила ладонь ко лбу мужа - он был влажным и, самое главное, прохладным. Жар спал. Кризис миновал.

Сил не осталось совсем. Я свернулась клубочком рядом с Измаилом, прижавшись щекой к его здоровой руке, и провалилась в сон. А когда открыла глаза, не поняла, где нахожусь. Но, подняв голову, столкнулась с взглядом мужа. Его лицо, измождённое лихорадкой, казалось почти прозрачным, а глаза на этой бледности выделялись двумя тёмными глубокими провалами. В них не было привычной властности, сейчас они светились такой бесконечной нежностью, что у меня перехватило дыхание.

- Фӏэхъус апщий, си гу... (Здравствуй, моё сердце), - хрипло прошептал он по-кабардински.

Я прижала руку мужа к своей щеке.

- Как ты себя чувствуешь?

- Жить буду, - усмехнулся он. - Раз ты так решила, разве я могу ослушаться?

Князь замолчал, а потом продолжил, хмуря свои густые брови:

- Бийче…Ты знаешь наши законы. По традиции аталычества наш сын должен был покинуть этот дом. Но сегодня я клянусь... я нарушу все традиции предков.

Я замерла, не веря тому, что слышу. Для кавказского князя такие слова были почти немыслимы.

- Я хочу, чтобы наш сын воспитывался в родном доме. Рядом с нами. Никто не сможет привить ему столько настоящей храбрости, смелости и истинного благородства, сколько сможет его мать. Ты показала силу, которой позавидует любой мужчина в этом крае. Мой сын должен видеть эту силу каждый день.

Из моих глаз брызнули слёзы. Это было больше, чем любовь. Это было признание меня равной, признание моей души и того пути, который мы прошли вместе. Я уткнулась лицом в плечо мужа. Мы были дома. И наш сын останется дома.

- Уи гущIэгъур - си гъащIэщ, уи лIыгъэр - си щытхъущ...».(Твоё милосердие - моя жизнь, твоё мужество - моя гордость), - прошептал Измаил, и я почувствовала, как его дыхание согревает мой висок. - Пока ты рядом, я знаю: наш род не прервётся, и наш сын вырастет человеком с большим сердцем, потому что он видел твоё...