Глава 18

Александр дочитал легенду до конца и взглянул на Катю. Девушка сидела ни жива, ни мертва. Она открыла рот, словно хотела что-то спросить, но тут же закрыла… Только глаза выдавали, что она поняла. Конечно, не всё, но очень важное.

— То есть… Я… Потомок Радогора? По линии моего отца бабку ведь Инга звали…

— Верно, Катя. Вы — та самая кровь… Сейчас я вам всё объясню. Неспроста вы здесь оказались.

Итак, Федосей рассказал нам эту легенду. Наталья, как видите, — он указал на тетрадь, из которой читал, — записала всё. Мы допили чай и попрощались со сторожем. Никто не воспринял всерьёз этот рассказ. Двадцать первый век на дворе. Ну какие кикиморы, заложные и водяные. Наталья отнеслась к легенде с научным интересом, я просто как слушатель… Но Владимир… Он увидел в этом свой шанс. Конечно, поняли мы это с Наташей не сразу. А только спустя несколько месяцев.

Обычно Вова никуда без Наташи не ездил. Даже в краткие командировки всегда брал её с собой. Любовь была у них сильная. О такой только в книгах и пишут. А тут однажды в пятницу он обмолвился, мол, уезжает на выходные, телефон недоступен, скорее всего будет. Я ещё тогда предложил ему оставить Аришу со мной. Думал, хотят они вдвоём с Наташей побыть, романтика и все дела. Но он отказался, сказал, что сам поедет, вроде как семейные дела какие-то у него, а Наташа и Арина будут в городе. Попросил присмотреть за ними и в парк отвезти на аттракционы. Я, естественно, согласился. Всю субботу мы с девочками гуляли в парке, ничего не предвещало беды… Вечером в воскресенье позвонила перепуганная Наталья и спросила, не звонил ли мне Вова. Оказалось, что он вторые сутки уже не на связи. Такого за ним не водилось раньше. И если в субботу Наталья не переживала, вроде бы как, в деревне, где его родня, и вправду связь плохая, то в воскресенье он уже должен был ехать в сторону дома. И, стало быть, телефон должен уже работать…

К утру понедельника от Владимира не было никаких известий. Наталья места себе не находила. Куда бежать? Кому звонить? Я вспомнил, что есть у нас один клиент, с которым мы работали не так давно. Он бывший мент, в отставке. Решил обратиться за помощью к нему. У нас ведь как? Если взрослый человек пропадает, то через трое суток только заявление примут. А будут ли искать — вообще не факт. Вячеслав не отказал, позвонил по старым каналам и выяснил, что последний раз телефон Владимира был на связи утром в субботу… Только вот не в деревне, где родня, а неподалёку от села Каменистое.

Мы с Натальей, не мешкая, рванули туда. Долго искать не пришлось. У Федосея он был. Грязный весь, бледный… Сторож рассказал нам страшную историю.

'С той поры, как вы тут прошлый раз были, я чутче спать стал. Тревожно на душе. Чувствую, что-то в тишине здесь шевелится, не по-хорошему. В пятницу закат был красный, до костей морозом пробирало, хоть не зима ещё. Птицы с озера до срока снялись, замолкли. Знак это.

В субботу ночью сон меня бросил вовсе. Лежу, слушаю, как бревна в избе поскрипывают, будто кто тяжёлый по чердаку ходит. Не выдержал, поднялся. Оделся, фонарь взял, вышел на крыльцо. А ночь — хоть глаз выколи. Луна за тучами, только ветер воет в пустых окнах, да в Низине вода чёрная, как будто не вода, а дыра в землю, булькает тихо.

Повёл я фонарём — луч-то по земле скользит, да и вязнет в темноте. И вижу… Свечение какое-то. Не от фонаря. Тусклое, зеленоватое, в стороне от озера мелькает, у старого кладбища заросшего. Там и крестов-то давно нет, одни бугорки да камни в крапиве.

«Кому быть в такую пору? — думаю. — Да и свечения такого здесь отродясь не было». Пошёл, крадучись, по старой тропе. Крапива в лицо хлещет, корни под ногами цепляются, будто не пускают.

Подобрался поближе, за выворотень берёзовый присел. И вижу…

Мужик. Не местный, одет по-городскому, хоть и в грязи по пояс. Стоит на коленях перед одним камнем-плитой. А камень-то тот самый, что с надписью старой, стёртой. Говорили, под ним не кости лежат, а пустота, закладная могила. И перед ним не свеча горит, а… шарик такой, холодный, будто светляк огромный, только свет от него мёртвый, в лицо не греет. Освещает он только то место.

А мужик-то… Руками в земле роется, прямо у подножия плиты. Говорит что-то, нараспев, шёпотом хриплым, да так быстро, что не разобрать. Только обрывки долетают: «…корень к корню… кровь к воде… тишину развяжи…»

Потом достаёт из-за пазухи что-то, свёрнутое в тряпицу. Разворачивает — ножичек небольшой, старинный, с костяной ручкой. Не колеблясь, проводит по ладони. Даже отсюда видно, как тень от него дёрнулась. Сжимает кулак, капает кровь прямо на раскопанную землю, на самый камень. Капли чёрные на сером камне — будто глаза открылись.

И тут… Тишина наступила. Ветер стих. Лягушки в озере разом замолкли. Свет от шарика погас. Только тяжёлое, влажное дыхание этого человека слышно да моё собственное сердце, что в уши стучит.

Он поднялся. Стоит, смотрит на камень, и лицо у него… Не его лицо. Пустое, словно маска, а глаза… Глаза горят изнутри тем самым зелёным светом, что теперь будто под кожей у него. Усмехнулся он. Не доброй улыбкой, а так, будто кожу натянул на оскал. И голос у него стал другой, низкий, с хрипотцой, будто из-под земли:

— Дверь приоткрыта. Ключ в замке. Осталось лишь… гостя позвать.

Тут я не выдержал. Шагнул из-за дерева, фонарь на него направил. Закричал, голос у меня старческий, дрожит:

— Что делаешь, окаянный⁈ Знаешь, на что руку поднял⁈

Он медленно, очень медленно повернул ко мне это пустое лицо. Взгляд скользнул, будто меня не видя. А потом просто сказал, своим голосом, но чужим тоном, усталым и страшным:

— Тихо, старик. Не мешай хозяйскому делу. Теперь он здесь… дома.

И пошёл от могилы, шатаясь, но твёрдо, не оглядываясь, прямо в сторону озера, в ту самую чёрную воду. Я за ним кинулся, да где там. Нога в кочке увязла, упал. А когда поднялся — его и след простыл. Только на камне том пять чёрных капель, да земля свежая, будто кто-то изнутри её вытолкнул.

Вот так я его и нашёл потом, утром. Не в озере, а здесь же, у избы, в крапиве лежащего, без памяти, холодного как лёд. В руке зажат тот самый ножичек. И на ладони — ровный, тонкий порез. А во взгляде, когда очнулся… Пустота. И ещё что-то новое, на дне этой пустоты. Жажда.'

Сразу я понял, что сделал Владимир: призвал он Радогора в наш мир. И непонятно было, чем закончился ритуал.

Наталья наотрез отказывалась в это верить, думала, что у мужа проблемы какие-то на работе, вот и сорвался мужик…

Мы поблагодарили Федосея, загрузили Вову в машину и поехали домой. Всю дорогу он спал. А если пару раз и просыпался, то, чтобы просто попить воды, и дальше засыпал.

Я, кстати, если честно, тоже до конца не поверил, что он смог провести какой-то ритуал, и уж тем более не думал, что он сработает. То, что наш Владимир уже не совсем Владимир, поняли мы только спустя пару недель. По приезду он разболелся. Ну, оно и неудивительно: начало декабря, а он там в земле копался раздетый, потом в озере побывал, судя по всему. В общем, Наталья его лечила, кормила с ложечки и ухаживала. Странное начала замечать только тогда, когда Аришка от тетки ее приехала. Вовка всегда любил проводить время с дочкой, а здесь прямо орал на нее, чтобы уходила, не попадалась ему на глаза. Сколько слез Наталья тогда выплакала по этому поводу! Не могла понять, что произошло, чем Арина так стала ему мешать. Со мной, естественно, поделилась. Я предложил свою помощь. Знал, что Владимир никогда не расскажет все по-хорошему. Как бы мы ни дружили, но он был для меня все время «закрытой книгой». Решил я тогда его в баню пригласить. Понятное дело, не париться я с ним хотел, а язык развязать. Выпили мы, значит, тогда прилично… И открылась вся правда.

Парилка густо заволоклась паром, пахло березовым веником, дубом и чем-то тяжелым, словно влажной глиной. Свет от керосиновой лампы прыгал по влажным стенам, отражался в лужицах на полу и в потускневших глазах Владимира. Он сидел на полке, обхватив колени, голова низко опущена. Пьян он был не до потери памяти, а до той опасной черты, где откровенность граничит с отчаянием. Словно ему смертельно нужно было выговориться, сбросить камень, который он тащил в себе все эти недели.

— Саш… — начал он, не поднимая глаз, голос хриплый, пропитанный паром и водкой. — Ты помнишь Каменистое? Легенду ту, бредовую?

— Помню, — осторожно ответил я, подливая ему из плоской фляжки. — Федосей рассказывал. Неужели ты всерьёз?

Он горько фыркнул, но звук вышел больше похожим на стон.

— Всерьёз? Нет, изначально — нет. Сначала показалось прикольной идеей. Тайна, мистика. А потом… потом начал думать. Успех бизнеса, он… он притормозил. Риски, конкуренты. Хотелось гарантий. Уверенности. А тут — целая сила, забытая, под землёй лежащая. И ключ к ней, оказывается, рядом.

Он наконец поднял голову. В его взгляде была странная смесь: остатки прежнего, холодного расчёта и новая, незнакомая пустота, будто кто-то выскоблил оттуда душу.

— Радогор… он ведь не просто мстил, понимаешь? Он предлагал сделку. В легенде так и было сказано: «Кто путь мой на волю расчистит — тому всё. Сила, богатство, жизнь без страха. Вечность, почти что». Я подумал… почему нет? Ритуал же не убийство, а просто… возвращение долга. Освобождение великой силы…

Он замолчал, вглядываясь в темноту угла парилки, словно видел там что-то.

— Той ночью… у камня… я сделал всё, как мне… подсказывали. Голос в голове был. Чёткий, спокойный. Никаких требований крови, ничего такого. Просто открыть дверь. Стать проводником. Он обещал… мы будем править вместе. Мой ум, его знание. Я буду непобедим.

Владимир сделал большой глоток, руки его дрожали.

— Я был идиотом. Пьяным от собственной дерзости идиотом. Он всё время со мной говорил. Внутри. Сначала — советы. Деловые ходы, которые срабатывали на удивление. Потом — мысли. Мои, но… чужие. Злые. Нетерпеливые.

Голос его стал ниже, сдавленнее.

— Я помню, как вы привезли с Наташкой меня домой. И поначалу было всё нормально. А потом приехала от тетки Ариша. И во мне словно что-то проснулось. Не просто голос. Жажда. Холодная, древняя, как тот омут. Я так испугался, Сань, я кричал на Аришу, она плакала…

Я понял всё слишком поздно. Он не хотел «править вместе». Он хотел войти в меня. Стать вместо меня. И Он уже был здесь, — Владимир указал куда-то в область сердца, груди. И тогда ночью он явился ко мне… Не во сне, а будто наяву. Помню, открываю я глаза, а вокруг всё как в дымке, тумане… Серое всё, без очертаний. И кто-то стоит прямо напротив кровати и говорит:

— Думал, я тебе всё просто так дам? Глупый ты человек… Чтобы всё получить, надо что-то отдать… И не просто что-то… А то, что сильнее всего на свете. Любовь… У меня дочь забрали… Возненавидела она меня за Мирона своего, за то, что всё село от неё отвернулось… А я у тебя дочь заберу… Точнее, ты мне сам её отдашь…

Владимир вдруг схватился за голову, будто от физической боли.

— Ему нужно было, чтобы я убил Аришу. Доказал, что готов ему подчиниться…

— Я когда понял, на какую сделку я согласился, начал кричать, что передумал, не нужны мне деньги или бизнес. Что если хочет, пусть мою жизнь заберёт… Он рассмеялся. Звук был, будто камни под землёй трутся.

«Твоя жизнь? Она уже моя. Мы уже связаны. Отказ от сделки — не освобождение. Это лишь… изменение условий. Если ты не принесёшь её в день, когда солнце в ступоре, — в день зимнего солнцеворота, — тогда я заберу её сам. Через тебя. Твоими руками. Но не быстро, не чисто. Я вытяну из неё жизнь, как из болота воду. Капля за каплей. Она будет корчиться у тебя на глазах, и ты почувствуешь её боль, как свою. Её угасание станет моей силой, её муки — цементом для моего возвращения. Ты станешь свидетелем и тюремщиком её души. А я… я стану тобой окончательно. Владеющим всем, чего ты хотел, и помнящим цену». Вот что мне сказала эта тварь…

Владимир посмотрел на меня, и в этой пустоте на мгновение вспыхнула старая, человеческая агония — агония отца, осознавшего, в какую бездну себя и дочь загнал.

— Я обрёк её, Саша. Сам. Своей жадностью и глупостью открыл дверь. И теперь… теперь этот холод внутри… он уже почти часть меня. Он ждёт. И я не знаю, что страшнее: сделать это самому или смотреть, как это сделают моими руками, чувствуя каждую её слезу, каждый её вздох.

Он замолчал, опустив голову на колени. Пар клубился вокруг, но от него веяло не жаром, а ледяным холодом пустоты, что теперь жила в моём лучшем друге. Обман был тоньше и страшнее любой прямой угрозы. Радогор не требовал — он соблазнял. Не приказывал — он предлагал. А расплата открылась только тогда, когда отступать было уже некуда. Цена за силу и вечность оказалась не его жизнью, а вечными муками его ребёнка и потерей всего, что делало его человеком.