Глава 19

Александр тяжело вздохнул. Его глаза, уставшие от бессонных ночей и горьких знаний, были прикованы к Кате, сидевшей напротив. Она слушала, не шелохнувшись, впитывая каждое слово, и понимала, что всё сказанное — лишь пролог.

— Катя, он рассказал мне всё это, а потом… потом словно щелчок произошёл. Он вытер лицо, поднял голову, и взгляд его снова стал пустым, тем, что я видел последние недели. «Забудь, что я сказал, Саша. Пьяный бред. Никому ни слова». Но я-то знал, что это не бред.

Катя помолчала, а затем спросила:

— А Наталья? Вы же ей это рассказали?

— Конечно. Я ей всё выложил, как на духу. Сказал, что надо что-то вместе придумать. Но она просто отказывалась в это верить. Как глухой стеной себя обнесла. — Александр усмехнулся. — Да… Я её понимаю. Никому не понравилась бы такая правда. Она накричала на меня, сказала, что мы оба пьяные идиоты. Один наговорил бреда, а другой ему поверил.

Мужчина вздохнул.

— Но я же видел, что мой друг изменился. Не стало в нём легкости, человечности. Была у нас одна сотрудница, она вечно опаздывала, потому что дочку в сад завозила. Два года она работала, мы никогда не ругали её за это. Сама девочку воспитывала… А здесь однажды прихожу на работу, а она вся в слезах. Говорит: «Владимир меня уволил за систематические опоздания. Я и просила, и уговаривала…». Или вот ещё случай. Вовка всегда помогал животным. Одно время даже в приют мотался, волонтером. А здесь Ариша кота со двора притащила, так он выгнал его в тот же вечер. Как ни умоляла дочка его оставить найденыша… У меня, он теперь, кстати, живёт. Горемыкой назвал. Страшненький весь такой был, жалкий…

Александр пошарил рукой и достал с верхней полки телефон, на заставке которого красовался котяра килограмм на пять весом. Ничего в нём не выдавало его тяжелого прошлого.

Катя улыбнулась, глядя на фото. Но тут же снова стала напряженной:

— Вы поэтому в него стреляли? — девушка, не мигая, смотрела на него.

— Отчасти да. Я не планировал его убивать. Я понимал, что время уходит. До дня зимнего солнцестояния оставалось меньше недели. Наталья мне не верила, союзников у меня не было. Я находился в полном отчаянии. И тогда, не придумав ничего лучше, я поехал к Федосею. Если кто-то и мог подсказать, что делать — то только этот странный старик из мертвой деревни.

Александр сунул телефон обратно в карман, и его лицо снова погрузилось в тень от полок с травами.

— Федосей… Он меня ждал. Словно знал, что приду. Сидел на той же завалинке, пил тот же горький чай. Я начал выпаливать всё — и легенду, и Вову, и свой ужас. Он слушал, не перебивая, и качал головой. А потом сказал: «Поздно парень. Дверь уже открыта. Закрыть её извне нельзя. Только изнутри».

Я не понимал. «Изнутри чего?» — спрашиваю.

«Изнутри того, кто открыл, — прошептал он, глядя куда-то поверх моей головы, на чёрный лес. — Он теперь не один. Их двое под одной кожей. И старший голоден. Он жаждет платы по своему счёту».

«Что делать? — я уже почти кричал от отчаяния. — Он же убьёт ребёнка!»

Старик медленно повернул ко мне свои мутные, всё видящие глаза.

«Есть один путь. Рискованный. Как игра в ножички. Надо проникнуть в ту самую дверь. Не физическую, нет. Тонкую. Между ними двумя. Между тем, кто был, и тем, кто пришёл. И там… развязать узел».

«Как это сделать?» — голос у меня сорвался на шёпот.

«Кровью, — просто сказал Федосей. — Но не детской. И не своей. Нужна кровь Владимира. Его должно не стать… Ты должен убить своего друга и отца своей крестницы».

Александр замолчал, и его лицо стало каменным. Глаза, уставшие от бессонных ночей, уставились в прошлое, в тот страшный миг откровения на завалинке. Когда он заговорил снова, его голос был низким, лишённым колебаний:

— Да, Катя. Именно это он и сказал. Просто, без обиняков, как констатацию древнего и страшного закона. «Его должно не стать».

Я отшатнулся тогда, будто он ударил меня.

— Убить? Вову? Ты с ума сошёл, старик! Он же… он же человек! Где-то внутри!

Федосей не моргнул. Его мутные глаза, казалось, видели сквозь меня, сквозь стены, сквозь время.

— Человек? — переспросил он, и в его голосе прозвучала ледяная жалость. — Уже нет, парень. Человек тот растворился, как соль в чёрной воде. Осталась оболочка. Клетка для голода. Ты думаешь, спасаешь друга? Ты спасаешь тюрьму, в которой сидит палач твоего друга и палач его дочери. Убить тело — значит освободить душу, что ещё цепляется там, внутри. И похоронить голод обратно в трясину. Это милосердие. Самое жестокое милосердие на свете'.

У меня подкосились ноги. Я опустился на землю рядом с ним, в холодную грязь.

— Но… а если он ещё там? Если можно его вытащить?

— А ты готов рискнуть жизнью ребёнка на этот «если»? — спросил старик безжалостно. — Зимнее солнцестояние не ждёт. В эту ночь двери между мирами распахнутся настежь. Голод выйдет на пир. И пиром этим будет мучительная смерть девочки. Ты хочешь дать ему шанс?

Я молчал. Во рту был вкус пепла и крови.

— А Наталья? — выдохнул я наконец. — Она… она никогда не простит. И не поймёт.

— Она не должна прощать, — сказал Федосей. — Она должна выжить. Чтобы жива была дочь. Её боль, её ненависть к тебе — это будет цена. Цена спасения. Ты примешь на себя роль злодея. Чтобы они могли жить. Это и есть тот самый «клин» — клин твоего предательства, который навсегда вобьётся между ней и тем, что осталось от её мужа. И, может быть, однажды она поймёт.

Он замолчал, давая мне переварить эту чудовищную логику. И я понял, что он прав. Страшно, нечеловечески прав. Не было другого пути. Не было спасения для Вовы. Было только спасение от него. И я должен был стать орудием. Не мстителем, не героем. Палачом. И клеймом предателя на всю оставшуюся жизнь.

— Ты решишь, парень, — тихо сказал Федосей, вставая. — Ступай. Но помни: каждое твоё колебание — шаг ребёнка к чёрной воде.

Я ушёл от него. И в машине, везя с собой этот смертный приговор, я уже знал, что сделаю. Я выбрал Арину. Я выбрал жестокое милосердие. И когда я пришёл к ним домой с пистолетом, я не думал о том, чтобы напугать или ранить. Я шёл убивать.

Но я не учёл одного — силу любви Натальи. Её инстинкта, который оказался сильнее любой логики, сильнее слов старика. Она не дала мне сделать этот последний, страшный шаг. Она приняла удар на себя. И тем самым всё изменила. Она не спасла Вову — она лишь отсрочила конец, заплатив за эту отсрочку собой. А я… я остался не палачом, не спасителем, а неудачником, который даже убить не сумел. Который лишь добавил боли в этот и без того проклятый круг…

Катя ни разу не перебила Александра во время его рассказа-исповеди, но вопросов в голове было такое количество, что она даже не понимала, с чего ей начать.

— Как они, Владимир, Наталья и Арина, оказались здесь? Что это за кулон у ребенка? Кто такие Михаил Иванович и Виолетта? Они же вам помогают, да?

Александр вытер лицо ладонью, словно стирая пелену усталости. Катин вопрос вернул его в настоящее, к практическим деталям заговора.

— После… после того вечера, — он с трудом выговорил эти слова, — Наталью еле откачали. Пуля прошла рядом с сердцем. Пока она была в коме, Владимир, или то, что им управляло, понял, что старый дом стал опасным. Слишком много воспоминаний, слишком много свидетелей. И было принято решение построить новую крепость. Но не для защиты семьи — для изоляции. Для создания идеальных условий для ритуала.

Я бежал, как ты понимаешь, он продал наш бизнес, вложил всё в этот особняк в горах. Место было выбрано не просто так — по линиям силы. Дом построен как гигантский резонатор и… клетка. Все технологии, камеры, глушители — это не паранойя. Это система контроля. Чтобы никто не вошёл и не вышел без его ведома. И чтобы никто внутри не мог позвать на помощь.

Наталью привезли сюда уже «изменённой». Она очнулась не совсем собой. Знания, которые она собирала годами, пробудились в ней с новой силой, но искажённые болью, предательством и близостью к Радогору. Она стала видеть узлы, связи, тонкие энергии. И поняла, что физически бежать бесполезно. Тогда она начала строить свою систему внутри его системы. Свою ловушку в его клетке.

Кулон Арины — сердце её защиты. Наталья создала его из старинного серебра, которое много лет хранила для исследований. Она провела над ним сложнейший обряд, вплетая в металл свои заговоры, свою волю и каплю собственной крови. Это не просто оберег. Это якорь. Он держит душу Арины, неразрывно связанную с силой этого места — не с тёмной силой Радогора, а с той защитной сетью, которую Наталья тайно плетёт по всему дому. Он также является маяком для Натальи: через кулон она чувствует состояние дочери. И главное: пока кулон на Арине, и она в доме, её жизненная сила служит дополнительным источником энергии для защитных барьеров матери. Именно поэтому его так важно не снимать. Это как отключить генератор в осаждённой крепости. Радогор питается силами всех людей в этом доме. С кого-то берёт чуть-чуть, как с тебя…

На этой фразе Катю передернуло.

— С других побольше. Максимально его подпитывала бы Наталья, но у неё есть оберег, обратный Аришиному. Если Ариша отдаёт, питает своей энергией мать, то Натальин, наоборот, не даёт энергии выход. Вот, — Александр протянул Кате небольшой блокнот в кожаной обложке. — Это тебе от Натальи. Почитаешь на досуге, и многое поймёшь, не будем сейчас долго на этом останавливаться.

А Михаил Иванович и Виолетта… — Александр усмехнулся, но в этой усмешке была теплота. — Мои давние люди. Михаил — как отец. Он работал с моим отцом, я ему как сын. Когда всё рухнуло, он не задавал лишних вопросов. Просто сказал: «Сынок, я могу тебе помочь. Только скажи где и чем?». Я устроил его на кухню в особняк по старым связям. Он мои глаза и уши там. А Виолетта… она была няней в семье, где росла Наталья. Она любила её как дочь. Когда Наталья, уже после выписки, тайком связалась со мной и рассказала, что происходит на самом деле, она попросила помощи. Я нашёл Виолетту. Та продала свой дом и устроилась экономкой к Владимиру по поддельным рекомендациям. Она — железная воля, дисциплина и безусловная преданность Наталье и Арине. Она выполняет все безумные правила не потому, что верит в них, а потому, что знает — за каждым стоит расчётливый ход её девочки Наташи в этой тихой войне.

Они оба рискуют всем. Каждый день. Если Владимир заподозрит… — Александр не договорил, но Катя поняла. Угроза была не в увольнении, а в том, что стало с предыдущей няней. В «хорошей клинике», из которой не возвращаются.

— Так что да, Катя, они помогают. Они — мост между мной, Натальей и тобой. Моя явка здесь, на рынке, — через Михаила. Записки тебе — через Виолетту. Есть еще люди, которые нам помогают. Мы — маленькое сопротивление внутри оккупированной территории. И ты теперь — наш самый ценный агент. Потому что только ты, с твоей кровью, можешь сделать то, чего не смогли мы — подобраться к самому сердцу тьмы и… все исправить.