Глава 20

Катя покидала рынок скорым, почти беглым шагом. Не уйти — сбежать от правды, которая настигла её здесь, в пропитанной запахами трав и земли лавке. Она несла её в себе, как раскалённый уголь: тяжёлую, обжигающую, переворачивающую всё с ног на голову. Правду о себе, о тех, кто стал её работодателями, о проклятии, в которое она, сама того не ведая, вписана собственной кровью.

Небо, словно в ответ на этот внутренний переворот, сомкнулось свинцовым куполом. Солнце растворилось без следа. Воздух загустел, наполнился предчувствием снега — не пушистого и праздничного, а колкого, по-зимнему жёсткого. И вот они, первые зябкие искры, закружились в мутном свете, ударяя в лицо, как укор. Природа сбрасывала последние краски, погружаясь в монохромное молчание — точную копию той пустоты, что нарастала у Кати внутри после оглушительной правды.

Девушка свернула на набережную, подчинившись слепому, животному порыву — быть среди людей. Любых людей. Здесь, под низким свинцовым небом, всё ещё кипела жизнь: пары под одним зонтом, выгуливающие собак пенсионеры, дети, пытающиеся поймать на язык первые снежинки. Они спорили о ценах, смеялись, торопились по делам. Они были шумными, земными, нормальными. В их проблемах не было древнего ужаса, в их заботах — отзвука проклятий.

Катя жадно вдыхала этот шум, этот запах морской воды и уличной еды. Она хотела раствориться в этой толпе, стать ещё одной незнакомкой в потёртом пальто, чья самая страшная тайна — просроченный кредит или ссора с мужем. Ей хотелось сесть на следующий автобус и уехать, забыть этот город, эти горы, этот ледяной замок на склоне, похожий на зуб, впившийся в тело мира.

Но в груди, прямо под рёбрами, ноющей раной пульсировало одно-единственное «но» — Аринка. Девочка с взрослыми глазами, запертая в самой сердцевине кошмара. Не абстрактная «ответственность по контракту», а тихий взгляд, доверчиво положивший в её ладонь маленькую холодную руку. Катя представила, как та садится завтракать одна, как смотрит в окно, ожидая, когда няня вернётся после выходного… и не дожидается. И тогда ледяная пустота дома сомкнётся над ней окончательно.

Этот образ перевесил весь страх. Он был тише, но плотнее, тяжелее. Как тот самый кулон на детской шее — якорь, который тянул не в трясину, а обратно, в самый центр бури.

На набережной, проходя мимо тату-салона, Катя вдруг резко замедлила шаг. Витрина была тёмной, подсвеченной неоновой вывеской, внутри — стерильный свет и ряды эскизов на стенах. Это был порог в другой мир: мир намеренной боли, превращаемой в искусство, мир вечных отметин.

Какой-то странный, почти бессмысленный порыв толкнул её к двери. Не думать. Просто войти.

Внутри пахло антисептиком и табаком. Салон был пуст. За стойкой сидел один-единственный мастер, погружённый в мерцающий экран телефона. Парень. Определить его возраст было почти невозможно: в гибкой пластике его позы читалась молодость, а во взгляде, мельком скользнувшем по ней, — усталая отрешённость, свойственная тем, кто уже многое видел. Его руки, лежавшие на столешнице, были сплошь покрыты сложными, переплетающимися узорами — то ли кельтскими плетёнками, то ли чем-то славянским, в чём угадывались стилизованные листья и звери. Эти рисунки жили своей собственной жизнью, двигаясь вместе с сухожилиями. Прядь тёмных волос спадала ему на лоб, почти скрывая глаза.

Он поднял взгляд, но не сразу. Сначала закончил читать что-то, потом медленно, как бы нехотя, отложил телефон.

— Что-то хотели? — голос у него был низкий, немного хриплый, без намёка на дежурную приветливость. Он смотрел на Катю не как на клиента, а как на случайное препятствие в потоке скучного дня.

— Здравствуйте, — сказала Катя. Она хотела было уже уйти, но почему-то не могла заставить себя сделать это.

Парень молча смотрел на неё.

— А вы татуировки делаете? — выпалила Катя и тут же смутилась.

Парень улыбнулся:

— Нет, не делаем. Так, переводки со жвачек лепим, — он засмеялся с собственной шутки, и его лицо стало открытым и привлекательным. — Делаем, девушка. Всё делаем красиво и безопасно. Что бы вам хотелось? Розу? Дракона? Китайский иероглиф?

Катя улыбнулась. Она постепенно согревалась, и ей стало вдруг уютно.

— Нет, точно не дракона… Я не знаю. Если честно, еще с утра я не думала ни о каких татуировках. Это у меня спонтанно… Я, наверное, пойду. Простите за беспокойство.

Катя развернулась, чтобы выйти.

— Постойте, девушка. Давайте я вас хоть чаем напою. Каталоги посмотрите, может, что и подберете для себя.

Парень вышел из-за стойки ресепшена.

Девушка стояла в нерешительности. В особняк еще рано возвращаться, да и не хотелось. Алке звонить особого желания не было. Рассказать о том, во что она вляпалась, она не могла, а просто болтать ни о чем Катя не была настроена…

— Уговорили. Буду чай. — Девушка сняла пальто и повесила его на вешалку. — И каталоги посмотрю с удовольствием.

Катя села на низкий, слегка потертый диван, в то время как мастер скрылся в глубине салона, где слышалось шипение чайника. Он вернулся с двумя глиняными кружками в руках, от которых исходил густой, пряный аромат — пахло медом, имбирем и чем-то древесным, возможно, чабрецом.

— Держите, согревающий. Я, кстати, Денис, — протянул он кружку Кате. Его движения были теперь спокойными, неторопливыми, будто её присутствие наконец-то дало скучному дню какую-то цель.

— Катя, — ответила она и с благодарностью обхватила ладонями горячую глину. Тепло медленно разливалось по пальцам, отгоняя внутреннюю дрожь. Мастер придвинул к ней тяжелый фолиант в кожаной обложке — каталог эскизов.

— Листайте. Вдохновляйтесь. Я тут пока настройку одной машинки доделаю.

Он отошёл к рабочему месту, и девушка осталась одна в тихом жужжании неоновых ламп. Она открыла альбом. Страницы шелестели под её пальцами, мелькали изображения: гиперреалистичные портреты, геометрические орнаменты, стилизованные животные, японские карпы, витражи в стиле Тиффани. Красиво, да. Но было в этой красоте что-то чужое, музейное, не трогающее душу.

Она перелистывала страницу за страницей, и постепенно её взгляд стал рассеянным. Мысли снова и снова возвращались к дому на горе, к Аринке, к леденящему рассказу Александра. Она почти машинально перевернула очередной блок — и её пальцы замерли.

Заголовок раздела гласил: «СИМВОЛИКА. СЛАВЯНСКИЕ МОТИВЫ И ОБЕРЕГИ».

Сердце екнуло, сделав в груди неглубокий, но отчётливый толчок. Катя замерла, кружка с чаем забыта в другой руке. Она медленно, будто боясь спугнуть, провела ладонью по странице.

Их было много. Знакомых и незнакомых. Коловраты с лучами, закрученными по солнцу и против. Молвинцы, похожие на сложные лабиринты. Цветы папоротника, обещающие удачу. Ладинцы — женские символы гармонии. Звериные стили — волки, медведи, птицы с распростёртыми крыльями. А потом её взгляд упал на один узор. Чёткий, графичный, выверенный. Под рисунком была подпись: «Алатырь (Крест Сварога). Центр Мира, священный камень. Могучий оберег, дарующий связь с предками и защищающий от тёмных сил. Направляет энергию вовне, создавая щит».

Мысль ударила, как ток — резко, ясно, оставив на языке привкус железа и странной, безумной надежды.

Защита.

Это слово отозвалось в ней глухим эхом после всех историй о кулонах, оберегах и перевёрнутых символах. Если Аринку охраняет знак, вплетённый в серебро, то почему бы ей, Кате, не обзавестись своей собственной броней? Настоящей. Вплавленной в кожу, в кровь, в самое нутро. Не чем-то, что можно снять, забыть, отобрать. А тем, что останется с ней навсегда. Щитом, который никто не сможет отнять.

Она снова посмотрела на эскиз Алатыря. Чистые, сильные линии. Энергия, бьющая наружу. Связь с предками… с теми самыми, чьё проклятие, возможно, течёт в её жилах. Не отрицать его, а… перенаправить? Оседлать?

— Нашли что-то? — раздался спокойный голос мастера. Он стоял неподалёку, вытирая руки полотенцем, и наблюдал за ней. Его взгляд был уже не скучающим, а внимательным, изучающим.

Катя глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются густым воздухом салона, смешанным с запахом его чая и краски. Она указала пальцем на страницу, на восьмилучевую звезду. Голос, когда она заговорила, звучал тише, но твёрже, чем она ожидала.

— Вот это. Мне… мне нужна защита.

Она встретилась с ним взглядом, и в её глазах читалось не просто желание украсить тело. Там была настоящая, живая потребность. Отчаянная серьёзность.

Мастер медленно кивнул, его лицо стало сосредоточенным, деловым. Он подошёл ближе, взглянул на выбранный символ, потом — пристально, словно делая диагностику — на неё саму.

— Сильный знак. Не каждому идёт. Ты уверена? — спросил он, опуская формальное «вы». В его тоне не было отговаривания, только проверка намерений. — Это не просто картинка. Для многих это — история. Обязательства.

— Я уверена, — ответила Катя, и в этих двух словах прозвучала вся её решимость. Вся накопленная за последние дни усталость, страх и ярость превратились в это одно-единственное «да». Это был её выбор. Её первый сознательный шаг не как жертвы, не как беглянки, а как человека, который решил дать бой. Пусть даже этим боем будет всего лишь нанесение знака на своё тело.

Он снова кивнул, и в уголке его губ мелькнуло нечто вроде уважения.

— Обычно я сразу не набиваю никому тату… Особенно молодым девушкам. Даю время подумать. Ведь это не временный рисунок, а на всю жизнь, как правило… Но… Это не твой случай. Видимо, тебе это действительно надо. Давай обсудим место, размер, детали. И историю — если захочешь рассказать. Иногда это помогает сделать работу… точнее.

Он придвинул табурет и сел напротив, и Катя почувствовала, как салон, этот островок странного спокойствия, на миг стал убежищем.

Спустя несколько часов Катя уходила из салона довольная и даже расслабленная. Конечно, она не рассказала Денису истинную причину, зачем ей срочно понадобилась защита. На этот вопрос она придумала на ходу ответ, и в итоге все прозвучало по—дурацки:

— Я… прочитала в одном паблике, что если нанести древний символ защиты, то он, во-первых, отгонит негодяев, а во-вторых — притянет судьбоносную любовь. Типа, фильтрует на входе. А то мне везёт или на альфонсов, или на фанатов здорового образа жизни, которые учат жить. Хочу, чтобы следующий был… ну, просто нормальный. Без розовых очков и с искрой в глазах, а не с калькулятором. Астролог (ну, тот паблик) сказал, что знак Алатырь — идеален. Он как маяк для «своего» человека. — Она умолкла, стараясь сохранять на лице выражение искренности. Мастер хмыкнул, но ничего не сказал.

Красивый славянский символ девушка сделала в незаметном месте и небольших размеров — на шее, под волосами. Владимир никогда его там не увидит. Девушка словно почувствовала, как неведомая ранее сила просыпается в ней. Уже на выходе Денис её окликнул:

— Кать, номер телефона дашь?

— Зачем? — спросила она.

— Позвоню тебе через пару дней узнать, как заживает тату.

— А ты всем звонишь с этим вопросом? Интересный сервис, — засмеялась Катя.

— Давай так: я делаю вид, что поверил в ту историю, которую ты мне рассказала, а ты делаешь вид, что веришь в мой супер сервис, — не остался в долгу Денис.

— Хорошо. Только я на связи не каждый день. Там, — девушка махнула рукой в сторону особняка и гор, — мобильный почти не ловит. Но в выходные я бываю здесь, на набережной. Это раз в несколько дней.

Катя записала номер на клочке бумаги от эскиза, который Денис протянул ей вместе с визиткой. Их пальцы слегка соприкоснулись. Его руки были тёплыми, а на костяшках красовалась крошечная татуировка в виде узла — того самого, славянского.

— Спасибо, — сказала она, уже чувствуя под волосами на шее лёгкое, ритмичное жжение — отзвук только что пережитой боли и обретённого знака. — И за работу, и за чай.

— Не за что. Береги себя, Кать, — он ответил небрежно, но в его глазах мелькнуло что-то серьёзное, мимолётная тень заботы, выходящей за рамки профессиональной вежливости. — И, если что… знаешь, где меня искать. Не только по поводу тату.

Эти слова повисли в воздухе, тёплые и немного двусмысленные. Катя кивнула, не решившись ничего ответить, и вышла на улицу, плотнее запахнув пальто.

Вечер спустился на город окончательно, снег теперь шёл по-настоящему — крупный, медленный, застилающий огни фонарей кружевной пеленой. Дорога назад, в горы, казалась теперь ещё длиннее и страшнее. Но под воротником свитера, на коже, теплилась новая, своя собственная точка опоры — маленький, твёрдый шрам, который скоро станет частью её. Она провела пальцами по пластырю, под которым была татуировка, будто проверяя заклинание.

По возвращении в особняк девушка сразу отправилась к себе, по пути заглянув в столовую и предупредив Михаила Ивановича, что к ужину не спустится. Сказала, что перекусила на рынке местными блюдами. Повар усмехнулся — он понял намёк. Катя поднялась к себе, закрыла дверь и села за изучение блокнота, который ей передал Александр от Натальи. Это оказался личный дневник хозяйки, который она писала в период, когда создавала свою защиту внутри этого дома.

Первые страницы походили на выдержки из научного каталога или конспекта лекций — холодные, систематизированные. Катя пробежала по ним глазами, узнавая знакомые по книге из библиотеки и по стенам особняка образы: Алатырь, Коловрат, Древо Силы, Звезда Лады… Здесь они были не просто рисунками, а снабжены сжатыми, точными пояснениями, как будто Наталья готовила себе шпаргалку для быстрого доступа к силе.

На полях, рядом с этими аккуратными описаниями, чёрными чернилами, дрожащей от усталости или волнения рукой, были начертаны более поздние пометки Натальи.

«Алатырь — основа сети. Запускается через серебро и кровь. Лучи ДОЛЖНЫ быть наружу. Наружу!»

«Молвинец на дверях детской. Глушит шёпот, не даёт ИМ услышать её сны.»

«Водяные знаки вокруг зеркал — не защита, а сток. Отводят внимание вниз, в узор, чтобы не заглядывали слишком глубоко в отражение.»

«Ладинец — не работает. Не могу его активировать. В доме нет гармонии, нет любви. Он мёртвый знак. Как и я.»

Напротив Берегини было написано просто и страшно: «Прости, что не могу.»

Катя поняла, что держит в руках не просто справочник. Она держала проект: чертежи гигантской, невидимой защитной машины, которую Наталья собирала по кусочкам под носом у врага. На этих чертежах были пометки о поломках, слабых местах и мучительном осознании собственного бессилия там, где это было важнее всего.