Глава 24

Катя быстро оделась и спустилась к завтраку. Блокнот она положила себе в сумку. Теперь, убедившись, что Виолетта — союзник, она перестала переживать, что экономка будет лазить и что-то искать в ее вещах.

Выйдя из комнаты девушка увидела Виолетту в коридоре около лестницы. Взгляд у нее был достаточно взволнованный. «Видимо, Александр ей сказал, что мы теперь заодно», — подумала Катя. Однако это знание не сильно повлияло на поведение и манеры экономки. Процедив: «Здравствуйте, Екатерина», — она обошла девушку и удалилась в направлении комнаты Арины. Катя пожала плечами и пошла в столовую.

Михаил Иванович был сегодня немногословен, практически не шутил и старался как можно скорее расставить еду и исчезнуть на кухне. Неприятное чувство зашевелилось в душе Кати. Очевидно, что-то произошло. Но что? И касается ли это ее?

Быстро позавтракав, девушка отправилась к Арине в комнату. Сегодня у них в расписании была музыка, прогулка и математика.

Девочка сидела в своей комнате и смотрела в окно. На улице шел снег. Красивый и пышный горный пейзаж за окном радовал глаз. «Вот что мне по-настоящему нравится — так это горы. Величественные гиганты, которые смотрят в самую душу. На их фоне все кажется таким мелким и незначительным. И человек, и его проблемы…», — подумала Катя и приветливо улыбнулась:

— Ариша, привет! Как прошел вчерашний день без меня? Не скучала? — девушка намеренно назвала ее ласково. К черту контракт!

Девочка глянула испуганно, но тут же заулыбалась:

— Няня, я вчера рисовала. Хочешь, покажу тебе? Тот рисунок с яблоком готов. — Малышка спрыгнула с подоконника и подбежала к столу. — Как думаешь, мамочке понравится? — спросила она, протягивая натюрморт Кате.

— Какая красота! — девушка не притворялась в своем восторге. Краски сочные, живые лежали на холсте мелкими четкими, мазками. Тень, свет — все было практически идеально. — Думаю, твоя мама будет в восторге.

Катя посмотрела на наручные часы. До урока музыки оставалось двадцать минут.

— А давай ее спросим? Прямо сейчас! — предложила она Арине.

— Мы к ней пойдем в восточное крыло? — глаза девочки стали огромными.

— Ну да, а что такого? Вряд ли твоя мама до сих пор спит. Можем позвонить предварительно, если хочешь, — ответила Катя.

— Думаю, лучше все-таки позвонить. Она может и не спит, но вдруг занята. Нельзя маму просто так беспокоить по пустякам.

— Арина, твой рисунок — не пустяк. Для мам не бывает пустяков. Все, что касается детей — им важно всегда. В любое время дня и ночи, — Катя погладила девочку по голове. — Сейчас наберем ее и спросим, можно ли нам с тобой подойти.

В трубке долго шли гудки, а потом раздался щелчок, будто кто-то сбросил звонок. Катя удивленно посмотрела на экран телефона. Он же ей изначально выдавался для экстренной связи. Мало ли что могло произойти. Может, они тут горят, а Наталья сбросила звонок. Что-то нехорошее происходит в доме. И Катя почувствовала страх.

— Ну что там? — подпрыгивала от нетерпения Арина.

— Что?

— Ариша… Мама не отвечает. Может, в душе… — неуверенно протянула Катя. — Давай позже попробуем.

Девочка хлюпнула носом и опустила глаза.

— Хорошо, няня.

Арина отошла к окну и начала готовиться к приходу Аркадия Юрьевича.

Катя посмотрела внимательно. Девочка аккуратно раскладывала ноты, её плечики были неестественно прямыми, будто ребёнок вобрал в себя весь удар разочарования и заморозил его внутри, превратив в ещё один слой льда на душе. Эта стоическая покорность резанула её острее любого детского плача. Арина привыкла быть «пустяком», запертым в золотой клетке своего отца.

Катя дождалась прихода учителя музыки и незаметно выскользнула из детской. Интуиция ей говорила, что надо найти Наталью. Что-то было не так. Совсем не так. Ей нужно было уловить то, что напугало Виолетту и заставило замолчать Михаила Ивановича. Девушка двинулась по главному коридору, в сторону восточного крыла. Шаги её были бесшумны на толстом ковре. Первое, что она отметила, — температура. В дальнем конце коридора, ведущем как раз к комнате хозяйки, стоял ощутимый холодок. Не просто сквозняк — промозглый, сырой холод, будто из открытого подвала. И он странно пульсировал: набегала волна ледяного воздуха, потом отступала, оставляя после себя тяжёлую, застоявшуюся духоту с запахом влажной земли и гниющих корней. Катя замедлила шаг, прислушиваясь. Из-за массивной дубовой двери в гостиную доносилось тихое потрескивание. Не от камина — он был в другой комнате. Это был сухой, отрывистый звук, похожий на то, как лопается тонкий лёд или трескается старая штукатурка.

Она приоткрыла дверь на сантиметр. В гостиной было пусто. Но на стене, прямо под одной из тех самых абстрактных картин со славянскими мотивами, образовалась тонкая, чёрная трещина. Она расходилась по штукатурке, как молния, и из неё сочилась едва заметная тёмная влага, оставляя на светлых обоях бурое пятно. Катя замерла. Вчера этой трещины не было. Дом будто бы болел. Она быстро закрыла дверь и пошла дальше, к столовой. Там пахло кофе и свежей выпечкой, но под этими запахами упрямо пробивался тот же землистый, болотный дух. На идеально начищенном столе, около вазы с искусственными орхидеями, лежала одна настоящая, живая веточка. Но что-то с ней было не так. Катя подошла ближе. Это была ветка рябины. Её ярко-красные ягоды, обычно такие сочные, сморщились и почернели, будто их обуглили изнутри. Листья были не зелёными и не жёлтыми, а серебристо-серыми, покрытыми лёгким, бархатистым налётом, точно инеем или… плесенью. Ветка лежала на белоснежной скатерти, как чужеродный, больной артефакт. Кто её принёс? Михаил Иванович? Зачем? Или она появилась здесь сама? Внезапно где-то в глубине дома, со стороны кухонных помещений, громко, на всю мощь, завыла сирена системы безопасности. Звук был оглушительным, пронзительным, рвущим тишину. Катя вздрогнула, прижавшись к стене. Сирена прорезала воздух три раза и так же внезапно умолкла. Из служебного коридора выскочила Виолетта. Лицо её было бледным, как мел, но на щеках горели два ярких пятна.

— Ложное срабатывание, — отрывисто бросила Виолетта, но её голос дрогнул. — Датчики на кухне… Ничего страшного. Но её глаза говорили обратное. «Всё страшно». И они скользнули к той самой ветке рябины на столе.

Виолетта резко подошла, схватила её, словно подбирая ядовитую змею, и, не глядя на Катю, направилась к выходу.

— Виолетта Сергеевна, — тихо, но чётко остановила её Катя. Это был момент. Первая проверка их молчаливого союза. — Что это было?

Экономка замерла, сжимая в руке почерневшую ветку. Она не обернулась.

— Ничего, что касалось бы вас, Екатерина. Займитесь ребёнком.

«Ну уж нет! Хватит!» — подумала Катя и резко выдохнула:

— После музыки Арина пойдет на прогулку. Сегодня снег. Принесите, пожалуйста, горячий какао в парк минут через тридцать, как мы выйдем. У нас в планах лепить снеговика. Надо, чтобы девочка не замерзла.

Виолетта обернулась. В ее взгляде бушевало непонимание, смешанное с раздражением. Никогда прежде Катя не отдавала ей распоряжений. Тем более в таком ровном, бесспорном, приказном тоне, который не оставлял места для дискуссии.

А для Кати это был тот самый шанс, который она искала. В доме, опутанном проводами и взглядами камер, где, по словам самой Виолетты, «у стен есть уши», открытый разговор был невозможен. Парк, пусть и под наблюдением внешних камер, был куда безопаснее. Там, на холоде, под предлогом заботы о ребёнке, можно было на несколько минут отойти в сторону, и ветер унёс бы их слова.

Виолетта секунду молчала, её пальцы всё ещё сжимали почерневшую ветку рябины так, что костяшки побелели. Потом её взгляд прояснился. Она поняла. Не просто прихоть няни, а очень тонкий и рискованный расчёт.

— Конечно, Екатерина, — ответила она наконец, и её голос стал ровным, почти деловым. В нём не было прежней ледяной отстранённости. Была… готовность. — Тридцать минут. Термос и печенье. Позабочусь.

Не сказав больше ни слова, экономка резко развернулась и исчезла в служебном коридоре. Катя выдохнула. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя холодную, сфокусированную собранность. Она быстро вернулась в детскую. Аркадий Юрьевич как раз заканчивал урок, хваля Арину за усердие. Девочка сияла, забыв на время о неответившей маме.

— Ну что, Арина, — сказала Катя, стараясь, чтобы голос звучал естественно и бодро. — Надевай самый тёплый комбинезон! Сегодня у нас миссия — слепить огромного снеговика в парке! А еще нас ждет вкуснейшее какао и печенье от Михаила Ивановича!

Идея привела Арину в восторг. Через пятнадцать минут они были уже на крыльце, закутанные в шарфы и шапки. Воздух был колючим и свежим, снег искрился под солнцем, которое на мгновение показалось из—за туч. Они выбрали место для снеговика недалеко от дома, но за большим хвойным кустом, который создавал относительную уединённость и частично закрывал их от окон особняка.

Катя с азартом принялась помогать Арине катать первый снежный ком, но её внимание было приковано к тропинке от дома. Ровно через тридцать минут, как по расписанию, на крыльце появилась фигура в тёмном пальто с термосом в руках — Виолетта.

Она неспешно направилась к ним, её лицо было спокойным и непроницаемым. Поставив термос и небольшую корзинку с печеньем на скамейку, она обратилась к Арине:

— Арина, попей какао, скорее, пока не остыл. А я помогу Екатерине с большим шаром, а то у неё, вижу, не очень получается.

Это было идеальное прикрытие. Катя «неловко» откатила свой ком в сторону, подальше от Арины, которая увлечённо наливала какао. Виолетта последовала за ней, делая вид, что поправляет снег.

Как только они оказались за прикрытием куста, в нескольких шагах от девочки, но вне зоны её непосредственного слуха, лицо экономки изменилось. Маска упала, обнажив усталую, напряжённую до предела женщину.

— Что-то случилось. И это касается вас напрямую, — прошептала она, не глядя на Катю, притворяясь, что утрамбовывает снег.

— Наталья, — так же тихо выдавила Катя. — Она не ответила на звонок. Где она? Что с ней?

— Она в своей оранжерее. Но она… не совсем она. — Виолетта метнула быстрый взгляд в сторону дома. — Вчера ночью была ещё одна… вспышка. Сильнее. Та тварь внутри неё почти вырвалась. Она еле удержала. Сегодня хозяйка на грани. Полынь почти не действует. Она сказала… — голос Виолетты сорвался, — она сказала, что он почуял близость своей крови. Сильнее, чем когда-либо. Он рвётся к вам, Катя.

Лёд пробежал по спине Кати, не имеющий ничего общего с морозным воздухом.

— Поэтому в доме та трещина в гостиной появилась?

— Да. Он ищет лазейку. Или слабое место в защите Натальи, чтобы дотянуться до вас. Вам нельзя оставаться одной. Ни на минуту. Особенно ночью.

— Что мне делать? — Катя чувствовала, как её план, такой чёткий утром, трещит по швам под напором этой новой, экстренной информации.

— То, что вы и задумали, — Виолетта наклонилась, как будто поднимая воображаемую ветку. — Искать её. Говорить с ней. Но не здесь. Не в доме. Он здесь вездесущ. В оранжерее есть узкий проход, он ведёт в старую зимнюю галерею, она не на мониторах. Там есть выход в сад, к задней калитке. Сегодня, после ужина, когда Арина уснёт, я отвлеку внимание. У вас будет окно. Полчаса. Не больше.

— А если она не захочет или не сможет выйти?

— Тогда… — Виолетта выпрямилась, и в её глазах вспыхнула старая, отчаянная решимость. — Тогда вам придётся идти к ней. Но это будет ваш последний шаг. Потому что, если он почует вас в её покоях… игра будет проиграна, не успев начаться. Теперь идите. Улыбайтесь. Лепите своего дурацкого снеговика.

Не дав Кате что-либо ответить, Виолетта громко сказала: «Ну вот, теперь ком ровный!», развернулась и строгим шагом направилась обратно к дому, оставив Катю одну с её снежным шаром и новой, оглушительной правдой.

Итак, времени у неё остаётся всё меньше.

С Виолеттой она поговорила, как выманить Наталью вечером из дома — она придумает позже. Сейчас ей нужно срочно вырваться отсюда, под любым предлогом, и осуществить другие, не менее важные пункты плана.

Арина восторженно прыгала вокруг огромного снеговика, ловила ртом снежинки, а Катя, глядя на неё, прикидывала варианты, как ей выбраться из особняка.

Вернувшись с прогулки, девушка направилась прямиком в кабинет к Владимиру. Постучала, дождалась ответа и вошла, расправив плечи:

— Владимир, здравствуйте. Простите, что отвлекаю. Это важно.

Хозяин медленно перевёл глаза от мониторов и каких-то бумаг, лежащих на столе, на неё:

— Отличный снеговик получился, Екатерина.

— Спасибо. Арина — умница. Там большая часть работы — её. Я только помогала, — ответила девушка, глядя прямо в глаза хозяина. Или это был сейчас Радогор?

— Я видел, что и Виолетта Сергеевна пришла на помощь? Могли бы и меня позвать. А, Катя?

Слова звучали хлестко, будто Катя украла что-то, а не просто поговорила с экономкой в парке. Девушка почувствовала, как внутри неё поднимается волна паники. Но тут вдруг шея под пластырем начала гореть огнём: «Алатырь. Защита. Он работает!» — мелькнула мысль в голове.

— Мы не стали вас беспокоить по таким пустякам, как снеговик. У вас, наверняка, есть более важные дела, — девушка кивнула в сторону бумаг, лежащих на столе. — Сами справились. А Виолетта… Она просто принесла какао и печенье для Арины. И сказала, что с моей просьбой мне нужно идти к вам, а не к ней.

— И что за просьба такая, Екатерина? — Владимир смотрел не мигая. Кате показалось, или у него изменился цвет глаз? Вроде бы они были серые раньше, а сейчас какого-то болотного цвета…

— Владимир, дальше у Арины по расписанию урок математики, а потом свободное время. Я бы хотела отпроситься у вас в больницу. У меня… зуб болит. Видимо, тот, который я пломбировала перед поездкой к вам… — девушка так вдохновенно врала, что даже сама удивилась.

— Зуб — это плохо, Катя… Плохо… Что ж, конечно. Не могу вас не отпустить, — сказал Владимир, не мигая глядя на Катю. — Перед уходом зайдите ко мне за телефоном.

Взглядом он дал понять, что аудиенция окончена, и девушка вышла из кабинета.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Катя прислонилась к стене в пустом коридоре, чувствуя, как дрожь, которую она сдерживала внутри, пытается вырваться наружу. Она глубоко вдохнула, фокусируясь на жжении на шее. Алатырь работал. Он был её якорем в этой реальности, напоминая, что у неё теперь есть своя защита, своя воля.

«Он видел. Он всё видел», — стучало в висках. Не просто видел через камеры, а почувствовал их короткий разговор с Виолеттой. Его слова висели в воздухе отравленным намёком. Но что важнее — он её отпустил. Почему? Чтобы посмотреть, куда она пойдёт? Или потому, что в его болотной логике «больной зуб» был пока что неинтересной помехой, которую можно было отложить?