Глава 25

Час спустя Катя покинула особняк. Владимир, как и обещал, молча вручил ей её телефон. Его пальцы были холодными, как металл.

Она чуть ли не бегом устремилась вниз по подъездной дорожке в сторону ворот. Лёгкий снег кружился в воздухе, цепляясь за ресницы. С каждой сотней метров, отделявших её от ледяного замка, дышать становилось чуть легче, но тревога не отпускала. Она чувствовала его взгляд у себя в спине, будто камеру наблюдения, встроенную прямо в затылок.

Едва выйдя за ворота, она на ходу вызвала такси, назвав адрес тату-салона Дениса. Машина подъехала быстро. Сев на заднее сиденье, Катя впервые за долгое время позволила себе закрыть глаза, но не для отдыха. Она мысленно повторяла пункты плана, как мантру: телефон, Денис, правда Алле.

Салон «Old School» в это время дня был пуст. За стойкой никого не было, но из глубины доносился ровный гул машинки. Катя, не колеблясь, прошла внутрь.

Денис склонился над чьей-то раскрытой ладонью, выводя сложный узор. Услышав шаги, он поднял взгляд. Увидев Катю, он не удивился. Его глаза, обычно насмешливые и расслабленные, стали внимательными, острыми. Он кивнул клиентке, что сделает паузу, и отложил машинку.

— Не прошло и пары дней, — сказал он, снимая перчатки. Голос был спокойным, но в нём не было прежней лёгкости. — Заживление беспокоит? Или… что-то другое?

Катя оглянулась. Они были одни.

— Мне нужна помощь, — выпалила она, опуская голос до шёпота. — Не медицинская. Ты говорил… что могу обратиться.

Денис изучающе посмотрел на неё, потом кивнул в сторону небольшой комнаты для консультаций.

— Пройдём.

Как только дверь закрылась, отсекая гул машинки, Катя не стала ничего скрывать. Время на намёки и полуправду вышло.

— Ты знаешь про дом на горе? Про семью, где я работаю?

Лицо Дениса стало непроницаемым.

— Знаю, что там живут не самые обычные люди. И что туда лучше не соваться. Ты совалась.

— Я не просто совалась. Я в центре этого. Они… там происходит нечто древнее и очень плохое. И я — часть уравнения. Ключевая часть. — Она неосознанно коснулась пластыря на шее. — Ты… ты чувствуешь что-то? От знаков? От таких, как этот?

Денис подошёл ближе.

— Можно? — он показал на пластырь.

Катя кивнула. Он аккуратно отклеил край. Его глаза сузились, когда он увидел свежую тату. Кожа вокруг была слегка воспалённой, но не так, как должно было быть. Линии Алатыря казались глубокими. Будто их выжгли, а не набили.

— Он активен, — констатировал Денис, и в его голосе прозвучало профессиональное, почти научное любопытство, смешанное с тревогой. — Обычно так не бывает. Знак живёт. Ты что-то сделала.

— Я приняла решение. Остаться и бороться.

— Вот значит, как… А с кем бороться будешь, знаешь?

Катя на секунду замешкалась: «Сейчас я ему выложу всё, а он подумает, что я сумасшедшая…»

— Говори, я нормально отношусь к любой правде… Всякое видел…

— В общем, долго рассказывать… Но мой прапрадед — что-то вроде заложного покойника. Он меня собирается убить руками моего работодателя, — выпалила Катя и зажмурилась, готовясь увидеть в его глазах насмешку, панику или хотя бы здоровое человеческое недоверие.

Когда она приоткрыла глаза, Денис смотрел прямо на неё. Во взгляде парня не было ни смеха, ни шока, ни даже удивления. Была мгновенная, почти автоматическая оценка. Как врач, услышав диагноз, тут же начинает искать пути лечения. Или как солдат, получив координаты цели.

— Сейчас я закончу там, — он кивнул в сторону ширмы, за которой сидел клиент, — и мы с тобой поедем в одно место. Мне нужно минут сорок. Можешь пока чай приготовить себе. Вон заварник, чашки.

Не дожидаясь Катиного ответа, он развернулся и вышел, оставив её стоять посреди комнаты с разинутым ртом и ощущением полной сюрреалистичности происходящего.

«Он что, каждый день с заложными покойниками дело имеет? — закипело у неё внутри. Смесь облегчения и новой, странной обиды. — Хоть бы глаза округлил. Весь такой из себя брутальный… принял как факт: 'А, ну да, заложный покойник, бывает. Сейчас тату дорисуем и поедем».

Это было обескураживающе. Девушка приготовилась к долгим объяснениям, к необходимости доказывать, что она не сошла с ума. А вместо этого получила сухое, деловое предложение «поехать в одно место». Будто речь шла не о древней проклятой сущности, а о поломке в машине.

Катя машинально подошла к небольшому столику с электрическим чайником. Руки сами нашли чашку, насыпали заварку. Пока вода закипала, она силилась понять: кто он такой? Простой тату-мастер с интересом к славянской символике? Или что-то большее? Его спокойствие было неестественным. Оно не было наигранным — в нём чувствовалась привычка. Привычка к тому, что за порогом его салона существует другой, тёмный и иррациональный мир.

«Александр говорил, что Федосей не один такой знающий, — вспомнила она. — Может, Денис из их числа? Молодое поколение „архивариусов“?»

Жжение на шее под пластырем, казалось, немного утихло в его присутствии, как будто знак признал в нём своего. Или, наоборот, затаился.

Через обещанные сорок минут Денис вернулся. Он снял рабочий фартук, накинул чёрную кожаную куртку и выключил свет в основном зале.

— Готова? — спросил он, протягивая ей её пальто. В его тоне не было спешки, но была та же неуклонная решимость, что и у неё самой с утра.

— Куда мы едем? — наконец спросила Катя, натягивая рукав.

— К человеку, который, возможно, знает, как договариваться с теми, кто плохо лежит. Или как заставлять их лежать обратно. — В его глазах мелькнула искорка чего-то тёмного, не мастера-художника, а чего-то древнего и практичного. — Она не любит гостей. Но для такого дела… думаю, сделает исключение. А по дороге ты расскажешь мне всё. С самого начала. Без пропусков.

Он открыл дверь, впуская внутрь холодный вечерний воздух и намёк на спасение. Катя взглянула на него — этого спокойного, невозмутимого парня с руками, покрытыми узлами-оберегами, который не моргнул глазом при слове «заложный».

Возможно, бабушка была права. Помощь приходит оттуда, откуда не ждёшь. И иногда она носит кожаную куртку и пахнет краской и антисептиком.

Машина Дениса, потрёпанный внедорожник, пахший кожей, маслом и сосновым освежителем, вырвалась на заснеженную трассу, ведущую из города. Катя, прижавшись к холодному стеклу, вкратце, обрывочно, выложила ему суть: особняк, Владимир и Наталья, Александр, легенда о Радогоре, своя кровь как ключ, солнцестояние и жгучая татуировка. Она опустила детали вроде кошмаров и теней в зеркалах — этого и так было достаточно, чтобы прослыть сумасшедшей.

Денис слушал, не перебивая, лишь изредка бросая на неё быстрые, оценивающие взгляды. Его пальцы покоились на руле, на костяшках чётко выделялись маленькие, тёмные узлы.

— Каменистое, — произнёс он наконец, когда она закончила. Это было не вопрос, а констатация. — Слышал. Там тихо, но не спокойно. Значит, твой Радогор оттуда. Заложные с привязкой к месту — самые упрямые. И самые голодные. Им вечно мало.

— Ты… часто с таким сталкиваешься? — не удержалась Катя.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Не каждый день, к счастью. Но семейное… хобби. Дед был знахарем, собирал старые истории, лечил травами и иногда — не совсем от физических болезней. Я пошёл по более современной линии, — он кивнул на свои татуированные руки. — Но корни те же. Так что да, я в курсе, что мир шире, чем кажется. И глубже. И темнее.

Катя почувствовала странное облегчение. Она была не одна в этой аномалии. Рядом был человек, для которого потустороннее было частью работы, пусть и необычной.

— Денис, — сказала она, вспомнив о плане. — Мне срочно нужен новый телефон с чистой сим-картой. Нельзя, чтобы меня могли отследить или подслушать. И… мне нужно сделать один очень важный звонок. Прямо сейчас.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов.

— Есть место на выезде. Небольшой магазинчик «Всё по 100». Там старичок-продавец, ему всё равно, кому и зачем. Там нет камер. Заедем.

Через десять минут он свернул на заправку, рядом с которой ютился заляпанный грязью павильон. Денис вышел из машины, закурил, ожидая Катю. Через пять минут она вернулась с простеньким кнопочным телефоном и активированной сим-картой. Телефон был выключен.

— Садись, — сказал Денис, заводя мотор. — Будешь звонить по дороге. Лучше на ходу, чем стоять на месте.

Машина снова тронулась, поглощая километры темнеющей дороги. Катя, держа в руках холодный пластик телефона, чувствовала, как комок подступает к горлу. Это был самый страшный звонок в её жизни. Страшнее, чем разговор с Александром. Потому что Алла была нормальной. Её мир состоял из покупки дома, ссор с Арсением и планов на отпуск.

Она включила телефон. Зелёный экран осветил её напряжённое лицо. Она набрала номер, выученный наизусть.

Трубку взяли почти сразу.

— Алло? — голос Аллы был весёлым, фоном играла музыка.

— Алл, это я. Катя.

— Кать! Что случилось? С чьего номера ты звонишь?

— Слушай, — голос Кати сорвался, и она заставила себя говорить ровно, чётко, отрезая всякие эмоции. — Я не могу объяснить всё сейчас. Но ты должна запомнить. То место, где я работаю — оно очень опасное. Не просто «странные богачи». Опасное по-настоящему. Если со мной что-то случится, если я пропаду, не отвечу на звонки через два дня — ты НЕ езди туда. Ни за что. Приедешь в салон «Old School» на Набережной, недалеко от того места, где мы на яхту билеты покупали. Поняла? Ни в коем случае не полицию, не пытайся найти меня сама. Приедешь и спросишь Дениса.

Катя посмотрела на парня за рулем. «Надо было хотя бы у него спросить, согласен ли он быть связным», — запоздало пришло ей в голову.

Денис бросил на нее взгляд и молча кивнул: «Понял. Принял».

В трубке воцарилась гробовая тишина. Музыка стихла.

— Катя… что за бред? Ты меня пугаешь. Где ты? Что происходит?

— Не могу объяснить. Верь мне. Просто верь. Это не шутка. Это… древняя какая-то хрень. И я в неё влипла по уши. Запомнила? «Old School» на Набережной. Это салон татуировок.

— За… запомнила, — голос Аллы стал маленьким, испуганным. — Кать, давай я приеду, мы…

— Нет! — резко перебила Катя. — Это самое важное. Ты не должна появляться в особняке ни под каким видом. Если всё хорошо — я сама тебе всё расскажу. Если нет… действуй по инструкции. Я люблю тебя, подруга. Просто… помни.

Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Пальцы её тряслись. Она выключила телефон и вытащила батарейку, зажав её в кулаке.

Денис, не сводя глаз с дороги, протянул ей, не глядя, жестяную фляжку.

— Выпей. Не алкоголь. Имбирный лимонад, сам делаю. От нервов.

Катя сделала глоток. Острый, пряный вкус обжёг горло, вернув ощущение реальности.

— Всё? — спросил он.

— Всё. Теперь я полностью вне системы. И у меня есть только этот телефон, ты и тот, к кому мы едем.

— Хорошо, — сказал Денис. — Тогда пристегнись покрепче. Дальше дорога будет хуже. И рассказывай остальное. Про кулон девочки. Про тень в жене. Мне нужно всё. Каждая деталь. Чтобы знать, с чем будем иметь дело.

Машина тряслась на ухабах лесной дороги. Рассказав про кулон Арины и тень в Наталье, Катя наконец спросила то, что вертелось у неё на языке:

— А к кому мы вообще едем? Кто этот человек, который может знать про заложных?

Денис на секунду оторвал взгляд от дороги, и в уголке его глаза мелькнуло что-то вроде усмешки.

— К самой что ни на есть «классике». К бабушке. Моей.

Катя замерла.

— Твоя… бабушка? Она что, тоже…

— Да, — коротко кивнул Денис. — Не называй её колдуньей или ведьмой вслух — обидится. Она скажет, что она знающая. Или травница. Но если уж совсем по-простому… да, она может кое-что. То, чему не в институтах учат. Её мать, моя прабабка, пережила раскулачивание и всё такое, прятала свои знания. А бабка моя — она как старый дуб: корни в той, дореволюционной земле, а ствол уже через все советские годы пророс. Она помнит обряды, которые в книгах не найдёшь. И самое главное — у неё есть чутьё. Она отличит сглаз от порчи, а заложного — от простой нечисти, как охотник волка от лисы. Если кто и сможет подсказать, где у твоего Радогора слабина — так это она.

В его голосе звучало не просто уважение, а глубокая, проверенная временем уверенность. Это была не вера в сказки, а знание семьи, передаваемое по наследству, как ремесло.

— И она… согласилась помочь? Просто так?

— Я позвонил ей, пока ты чай пила, — признался Денис. — Сказал, что везу «кровь, которая зовёт, и знак, который горит». Она ответила одним словом: «Вези». Бабка людей не любит, уединение ценит. Но для такого дела… у неё свои счёты с тем, что из земли лезет не в свой черёд.

Лес сгущался, ветви елей хлестали по бортам машины. Дорога превратилась в колею.

— Она живёт тут одна? Не боится? — не удержалась Катя.

— Боится? — Денис фыркнул. — Лет двадцать назад, тут волки зимой стаей ходили, так она их… как-то отвадила. С тех пор к её изгороди даже зайцы не суются. Бабушка ничего не боится. Скорее, ее боятся. И не только зайцы…

Машина выкатила на небольшую поляну. В глубине, в обрамлении гигантских, засыпанных снегом елей, стояла изба. Не ветхая лачуга, а крепкий, почерневший от времени сруб. Из трубы струился ровный, жирный дым, пахнущий сосновой смолой и чем-то горьковато-пряным. В окнах горел не электрический, а живой, колеблющийся свет — свечи или лучина.

— Вот и принимающая сторона, — сказал Денис, глуша двигатель. Тишина, навалившаяся после затихшего мотора, была абсолютной, почти давящей. — Готовься. Она не церемонится. Спрашивает жёстко и прямо. И не ври ей. Она почувствует.

Он вышел, и Катя, сделав глубокий вдох, последовала за ним. Воздух здесь был не просто холодным. Он был густым, настоянным на хвое, дыме и том неуловимом запахе старой силы, который она уже начала узнавать — запахе земли, корней и вещей, которые лучше не тревожить.

Дверь избы открылась сама, без стука. В проёме, освещённая изнутри пламенем печи, стояла фигура. Не сгорбленная старушка, а женщина высокого, прямого роста. Волосы, собранные в тугой седой пучок, блестели, как иней. Лицо было изрезано морщинами, но не дряхлое, а жёсткое, словно вырезанное из корня. А глаза были молодыми: ясными, серыми и невероятно проницательными. Они упали на Катю, скользнули по её лицу, к шее, где был пластырь, и будто увидели сквозь него.

— Ну, заходи, что ль, — прозвучал низкий, хрипловатый голос. — Стужу впускаете. Дениска, самовар поставь. А ты, кровь подневольная, садись к столу. Покажи, что у тебя на шее-то горит.