Глава 27

Машина Дениса, пробиваясь сквозь вечерние сумерки, казалась коконом в мире, который снаружи стремительно темнел и холодал. В салоне пахло кожей, металлом и лёгкой электрической тревогой, исходящей от самого Дениса. Он молчал почти всю дорогу, лишь изредка бросая быстрые, оценивающие взгляды на Катю, сидевшую рядом и сжимавшую в кулаке берестяные туесы.

Наконец, не сводя глаз с дороги, он произнёс, и голос его звучал не обиженно, а сдержанно-деловито:

— Бабка сказала, тебе сегодня ещё одна встреча светит. С Натальей. Интересно, как она это узнала, если даже я не в курсе был.

Катя смущённо сглотнула. Она чувствовала себя немного виноватой, что не рассказала всё сразу.

— Я… я не успела. Всё так быстро пошло. — Она глубоко вдохнула, решив выложить всё как есть. — Перед тем как уйти, я говорила с Виолеттой. Она сказала, что Наталья на грани, что её надо вытащить на разговор, но только не в доме. Там… он всё слышит и видит. Есть старый проход из оранжереи в зимнюю галерею, не на камерах. Виолетта обещала отвлечь внимание сегодня вечером, чтобы у меня было окно. Полчаса, не больше. И ещё… — Катя опустила голос, хотя вокруг никого не было, — она сказала, что мне нельзя оставаться одной. Особенно ночью. Что он почуял близость моей крови и теперь рвётся к ней.

Денис резко повернул голову к ней, потом так же резко вернул взгляд на дорогу. Его пальцы сжали руль так, что костяшки побелели.

— И ты собиралась идти на эту встречу одна? После таких слов?

— Не знала, кого ещё просить, — тихо призналась Катя.

— Меня, — отрезал Денис. Голос его был твёрдым, без тени сомнения. — Просить меня. Мы же узлом связаны, как бабка сказала. Это не красивые слова. Это факт.

Катя покачала головой, и в её голосе прозвучала не вина, а горькая, уставшая растерянность.

— Денис, давай начистоту. Пятнадцать минут назад я узнала, что мы с тобой «узлом связаны». Два дня назад я не знала, что ты существуешь. Ты — что я существую. Ты видел во мне клиентку с дурацкой историей про астрологию и принцев. Как я могла быть уверена, что ты… что ты не пошлёшь меня, не решишь, что я спятила, несу эту мистику вперемешку с угрозами? Ты взял на себя эту… эту ответственность, потому что твоя бабушка так сказала. А если бы она не сказала?

Она отвернулась к окну, за которым мелькали чёрные силуэты деревьев.

— Я привыкла рассчитывать только на себя. Даже когда мне говорят «не оставайся одна», в голове сначала щёлкает: «А кто, собственно, будет со мной?». Просить было нечего, Денис. Не с кого.

В салоне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только рокотом двигателя. Потом Денис вздохнул.

— Понимаешь, Кать, — начал он медленно, подбирая слова, — у нас, у «знающих», не как у людей. Для вас «узел» — это метафора. Для нас — диагноз. Бабка не сказала это, чтобы меня к тебе привязать. Она констатировала. Она увидела нить, что уже протянулась. От тебя — ко мне, в тот момент, когда ты вошла в мой салон не за картинкой, а за защитой. Когда я взял иглу, чтобы набить тебе Алатырь, зная, что ты врешь про астрологов. Это был выбор. Мой. С этого и завязалось.

Он на секунду встретился с ней взглядом, и в его глазах не было насмешки, только та же суровая ясность, что и у Велеславы.

— Так что да, я узнал об этом узле пятнадцать минут назад. Но завязался он раньше. И да, ты могла подумать, что я пошлю. Я бы, наверное, послал кого-то другого. Но не тебя. Потому что с той минуты ты перестала быть «просто клиенткой». Ты стала… моей работой.

Слово прозвучало не грубо, а с какой-то странной, железной нежностью. Но Катя всё равно почувствовала, как внутри что-то сжалось, и на миг ей стало горько и одиноко. Он видел в ней долг. Задачу. Часть своей семейной миссии. А она… она за эти два дня успела увидеть в нём не только мастера или союзника. Она видела его улыбку, когда он шутил. Чувствовала спокойную уверенность, которой от него веяло. Ей нравился его голос и то, как он сосредоточенно хмурится. Он стал якорем в этом кошмаре, и не только потому, что «знающий».

Она отвернулась, чтобы скрыть внезапную влагу в глазах, которую списала бы на усталость и стресс. «Глупая, — прошептала она себе мысленно. — Не до этого сейчас. Совсем не до этого».

Но Денис, казалось, уловил эту тень на её лице. Его голос стал чуть тише, потерял часть своей деловой отточенности.

— … И работой, за которую я отвечаю всем собой, — добавил он, почти неслышно, и в этих словах было уже что-то большее. Не только долг. Что-то личное, тёплое и очень серьёзное. Взгляд, который он бросил на неё теперь, был быстрым, но в нём промелькнуло что-то, от чего у Кати ёкнуло сердце. Он тоже это чувствовал. Эта связь была не только магической. Она была человеческой. И он, этот молчаливый, покрытый татуировками парень, боялся её признать так же, как и она.

Он резко кашлянул, снова став собранным.

— Так что забудь про «не с кого». Теперь — есть. Держись за это. И не стесняйся просить. Потому что эта трясина забрать может обоих, если будем геройствовать поодиночке.

Он сказал «обоих», а не «тебя». И это маленькое слово значило больше любой признательности.

Машина выехала на открытое пространство. В салоне повисло новое, смутное и трепетное напряжение — поверх страха и решимости. Теперь они были связаны не только «узлом», но и немым, невысказанным чувством, которое в другой жизни могло бы стать началом чего-то прекрасного. А в этой — стало ещё одной хрупкой нитью, за которую стоило бороться.

Александр встретил их на пороге своего запертого магазина на задворках рынка. Увидев Катю рядом с незнакомым, суровым парнем в косухе, он нахмурился, и его усталое лицо застыло в маске недоверия.

— Катя. Я не ждал… компании.

— Это Денис, — твёрдо сказала Катя, переступая порог. — Он с нами.

— С нами? — усмешка Александра была горькой. — Ты, может, забыла, что здесь идёт не детская игра? Кого ты привела?

Денис шагнул вперёд, не повышая голоса. Его спокойствие было тяжелее любой угрозы.

— А я и не ребёнок. Меня зовут Денис, — парень потянул руку Александру, рукопожатие было быстрым. — Моя бабка — Велеслава. Та самая, с лесной избы. — Он помолчал, давая Александру время осознать, а затем продолжил. — Она подтвердила всё, что вы говорили Кате. И наказала мне её не бросать. Так что теперь она не одна. Это факт. Можно обсуждать, как мы будем действовать, но не то, действуем ли мы вместе.

Александр замер, оценивая. Имя «Велеслава», видимо, что-то значило для него, потому что часть напряжения спала, сменившись усталым любопытством.

— Велеслава… Слыхал. Ну что ж. Значит, круг расширяется. Проходите.

Внутри, в крохотной каморке за прилавком, пахло пылью, травами и отчаянием. Катя, не теряя времени, выложила всё: разговор с Виолеттой, приглашение в оранжерею, строгое предупреждение о том, что ей нельзя оставаться одной.

— Виолетта права, — мрачно подтвердил Александр. — Он сейчас как голодный зверь на привязи. Чует тебя на расстоянии. Но Денис… — он посмотрел на парня, — ты в дом не проникнешь. Там система. Я туда в ту ночь попал… потому что знал старые чертежи, ещё со стройки. И то, это был огромный риск.

— Значит, у тебя есть путь, — резюмировал Денис. — А у меня — готовность быть снаружи. И кое-что ещё. — Он показал пальцем на виток узора у себя на шее, едва видный из-под ворота футболки. — Умение делать правильные тату. Не для красоты. Бабка велела набить Кате Цветок Папоротника. Для усиления её собственной силы, чтобы чужая тень не могла так просто прожечь её изнутри. Но делать это здесь… — Он окинул взглядом захламлённую конуру, где пыль висела в луче света от лампы без абажура. — Нельзя. Нужна чистота, свой инструмент и свои стены. У меня салон в двух шагах, на этом же рынке, в арке. Идём.

Он сказал это не как предложение, а как констатацию факта. Александр хмуро кивнул, понимая резон. Катя почувствовала, как холодок страха в животе сменился твёрдой решимостью. Ритуал начинался здесь и сейчас, не с мистических заклинаний, а с жужжащей иглы и жгучей боли.

— Садись, — указал Денис Кате на кожаное кресло, то же, на котором она уже сидела два дня назад. Сам принялся мыть руки, менять иглы с сосредоточенностью хирурга.

Пока Денис готовил инструменты, Катя села в кресло и закатала рукав на левой руке. Александр прислонился к косяку, его взгляд блуждал по орнаментам на стенах.

— Три сваи, — чётко сказала Катя, ловя его взгляд. — Бабушка Дениса сказала, что Радогор держится на трёх условиях в договоре. На трёх сваях. И если выбить одну — всё рухнет. Ты слышал, как каялся Владимир в бане. Он должен был назвать условия. Вспомни. Каждое слово.

Александр закрыл глаза, проводя рукой по лицу. Казалось, он не хотел возвращаться в тот пьяный, кошмарный вечер. Зашипела машинка, и первая острая точка боли вписалась в кожу Кати на запястье.

— Он был не в себе… Говорил отрывками. Клялся, что это была «просто дверь». Что он обещал… обеспечить «доступ». «Питание». И… «не препятствовать возвращению хозяина в день, когда солнце мёртво». Это про солнцестояние.

— Это общее, — не отрываясь от работы, сказал Денис. Голос его был ровным, жужжание машинки — гипнотическим ритмом под него. — Нам нужны детали. «Обеспечить доступ» — это к чему? К дому? К телу? «Питание» — чем? Страхом? Энергией? А что значит «не препятствовать возвращению»? Это пассивное согласие или активное действие?

— Он… — Александр замялся, будто вглядываясь в свою память. Игла выводила линию за линией, и на запястье Кати проступал древний символ, похожий на вспышку молнии или распускающийся папоротник. — Он говорил что-то про «три дара». Первый — кровь на камне. Это он совершил. Второй — дом на разломе. Особняк построен именно на месте силового разлома, это я проверял. Третий… третий был самый странный. «Кровь на стенах, когда придёт время». Я думал, это метафора…

— Нет, — прошептала Катя, вгрызаясь взглядом в узор, что рос на её коже под холодной сталью. Боль стала фокусом, острым лезвием, прорезавшим туман в голове. — Это не метафора. Это я. «Кровь на стенах» — это моя кровь, которую нужно пролить в доме в солнцестояние. Чтобы Радогор окончательно перешёл в наш мир. «Стены» — это дом, его новая тюрьма и мост одновременно.

В воздухе повисла леденящая тишина, нарушаемая только монотонным жужжанием тату-машинки.

— Три дара, — подытожил Денис, сделав паузу, чтобы сменить краску. — Кровь (прошлое), Дом (настоящее), Кровь (будущее). Три сваи. Значит, сваи — это не просто слова, а ритуальные действия, которые уже совершены или должны быть совершены.

— И если мы сорвём одно… — начала Катя.

— … то весь ритуал станет неустойчивым, — закончил Александр. В его глазах, отражавших холодный свет неоновой лампы салона, вспыхнула слабая искра надежды. — Первая кровь уже пролилась, тогда в Каменистом. Ее не отменить. Второе… дом стоит. Его не снести. Но третье условие… — это ты, его потомок, его кровь…

— Значит, наша цель — не дать пролиться твоей крови в стенах дома в солнцестояние, — сказал Денис, отрываясь от работы, чтобы оценить симметрию узора. — И для этого нам нужно найти в доме то, что держит этот будущий ритуал. Заранее. Его слабое место. Ту самую «третью сваю» в переносном смысле.

— В дневнике Натальи, — вдруг вспомнила Катя, чувствуя, как свежая татуировка пульсирует жаром. — Там были её заметки. Она изучала символы. Может, она что-то понимала про устройство дома? Про те самые «стены»?

— Возможно, — согласился Александр, нервно потирая переносицу. — Но чтобы это выяснить, тебе нужно поговорить с ней. А чтобы поговорить с ней… тебе нужно проникнуть в оранжерею. Сегодня, как и планировалось. А я проникну в особняк через тоннели, — твёрдо сказал Александр. Его голос приобрёл стальные нотки. — Буду в оранжерее незримым свидетелем. Если что-то пойдёт не так… я вытащу тебя. Осталось только придумать, как вытащить в оранжерею Наташу… Если она— еще она, мой друг и мама Ариши…

Катя задумалась, и вдруг её осенило. Воспоминание всплыло, как спасительная соломинка.

— Арина! Она нарисовала яблоко — долго старалась над рисунком, чтобы подарить его маме. Хотела сегодня с утра, но Наталья не взяла трубку… И потом я от Виолетты узнала, что у нее был приступ… — В глазах Кати вспыхнула азартная искорка. — Если Наталья всё ещё в себе, это её растревожит. Это личное, это про ребёнка. У меня будет полчаса, Виолетта сказала, что сможет отвлечь как—то Владимира. А я позвоню Наталье и вызову ее в оранжерею, под предлогом, что мы там с Ариной, она отказывается уходить, пока не отдаст рисунок маме… Что девочка плачет, требует маму, а я как педагог не могу остаться в стороне. Это идеальный предлог для срочной встречи. Это выглядит как человеческая слабость, а не как вызов.

Александр задумался, кивая, но в его взгляде была тревога.

— Рискованно. Он может через Наталью всё слышать. Или сам явится, если почует неладное.

— Но другого шанса поговорить с ней наедине у нас нет, — возразил Денис, вытирая кожу Кати. — Если мы хотим информацию, нам нужна Наталья. А этот предлог — лучший крючок, чтобы вытащить её, даже если она под давлением. Материнский инстинкт — сильная штука.

— Ладно, — Александр кивнул. — Тогда план такой. Я проникаю в тоннели и выхожу к оранжерее. Буду рядом. Денис, ты везешь Катю к особняку, остаёшься снаружи. Катя, как только мы оба на позициях, звони Наталье. Разыгрывай спектакль про Арину. Встречайтесь. Мы страхуем. Цель — выведать информацию и передать ей мак. Всё, что угодно о слабом месте Радогора. Она точно знает. И постараться понять, точно ли Наталья до сих пор с нами… Сущность может морочить тебе голову. Будь внимательна.

Александр посмотрел на часы.

— До солнцестояния — зимней ночи, когда солнце «мёртво» — осталось меньше четырёх полных суток. Послезавтра — канун. Четыре дня, чтобы найти слабину и ударить. Сегодняшняя разведка — наш первый и самый важный ход. Если провалимся сейчас — защищаться до самого ритуала у нас не хватит сил.

— Если что-то пойдёт не так, — вдруг чётко и низко сказал Денис, откладывая инструмент. Его голос был спокоен, но в нём слышалась сталь, — если он попытается коснуться тебя хоть раз… я лично подожгу этот проклятый особняк со всеми его сваями и разломами. Не дожидаясь солнцестояния. Бабка учила: иногда чистый огонь — лучшее заклинание против гнили.

Катя вздрогнула и посмотрела на него. В его глазах не было рыцарской позы — только холодная, животная решимость. Это была не бравада, а обещание. От него вдруг повеяло чем-то древним и неумолимым — не городским парнем в косухе, а стражем лесной чащи.

Она кивнула, чувствуя, как ком страха в горле немного тает, сменяясь странной уверенностью.

— Поняла, — голос её звучал тише, но твёрже. — Значит, вы оба страхуете. Я тяну информацию. А потом — ищем, как выбить ту самую сваю.

Дорога к особняку, стоящему на горе, больше походила на путь в иное измерение. Городские огни остались позади, и ночь сомкнулась над ними настоящая, густая, почти осязаемая. Даже свет фар внедорожника Дениса — старого и брутального — казался беспомощным. Он не столько освещал путь, сколько выхватывал из темноты странные вещи: деревья, склонившиеся к дороге неестественными, скрюченными силуэтами; туман, что стелился не белой пеленой, а клубами грязно-серой ваты, будто выдыхаемой самой землёй.

Катя сидела на пассажирском сиденье, кутаясь в пальто, и чувствовала. Не просто боялась — а именно чувствовала кожей. Татуировка на запястье пульсировала, но теперь её ритм был неровным, тревожным — то учащался, то замирал, будто прислушиваясь к чему-то внешнему. Воздух стал тяжёлым, им было трудно дышать, словно он был насыщен невидимой пылью, прахом чего-то древнего.

— Не смотри по сторонам, — сквозь зубы бросил Денис, но его предупреждение запоздало.

Катя уже увидела. В просвете между стволами, метрах в пятидесяти от дороги, стояла фигура. Высокая, худая, больше похожая на голый ствол дерева. Но она смотрела. Катя не видела лица, но ощутила на себе тяжесть этого взгляда — леденящего, липкого, полного немого голода. Фигура не двигалась, просто стояла, отмечая их проход.

— Их несколько, — скрипнул зубами Денис, прибавляя газу. — Он знает, что мы едем.

Едва он произнёс это, как впереди, прямо на асфальте, запрыгали огоньки. Не фары, а бледные, синеватые огни, будто болотные. Они метались, кружились, слепили.

— Болотные огни… — сквозь зубы процедил Денис, прибавляя газу. — Блудячки. Огни на болотах, что заводят путников в трясину. Только эти — не природные. Они под стать своему хозяину — лживые, манящие к погибели.

Он резко затормозил, и Катя вжалась в ремень безопасности. Но огни не приближались. Они просто были, преграждая путь, гипнотизируя мерцанием.

— Не смотри на них, — резко сказал он, дёргая руль, чтобы объехать светящееся пятно. — Бабушка говорила: кто на них засмотрится, того душа навек в трясине останется. Неважно, болотной или иной…

В тот же миг Катя услышала скрежет. Громкий, металлический, будто огромные когти провели по днищу снизу. Внедорожник дёрнулся, её подбросило на сиденье. Но машина, тяжёлая и высокая, не остановилась.

— Держись! — крикнул Денис, и в его голосе впервые прозвучало нечто большее, чем сосредоточенность. Это был вызов.

Температура в салоне упала резко, стремительно. Дыхание Кати превратилось в клубы пара, стёкла мгновенно запотели изнутри густым, молочным налётом. А потом на лобовое стекло, прямо перед её лицом, начал наползать иней. Не снаружи, а изнутри. Он расползался не красивыми узорами, а болезненно, как шрамы или трещины на гниющей коже. Ледяные прожилки сплетались, формируя черты…

Катя застыла, не в силах отвести взгляд. Это было лицо бабушки. Но не то, ласковое и морщинистое, которое она видела накануне во сне. Это было лицо в предсмертном ужасе. Глазницы — глубокие, пустые впадины, из которых сочился чёрный иней. Рот растянут в беззвучном, застывшем крике, обнажая не зубы, а острые сосульки, будто её изнутри выедало холодом. Кожа, проступавшая сквозь ледяную паутину, была синевато-серой, восковой, как у давно лежавшего в земле. Но самое ужасное — это было узнаваемо. Каждая морщинка, каждая родинка… Только искажённая пыткой и смертью. И оно смотрело прямо на Катю. Безглазое, но видящее.

Из ледяного рта поползла трещина, и Кате почудился шепот, не звук, а вибрация, впивающаяся прямо в мозг: «Ка-а-тенька… помоги… холодно… он здесь… в стенах…»

Катя вскрикнула, не своим голосом, и отшатнулась, ударившись затылком о подголовник. Сердце колотилось так, что вот-вот вырвется из груди. Татуировка на её запястье вспыхнула не просто жаром, а яростным, очищающим огнём. Боль была острой, почти невыносимой, но она прожгла туман ужаса в голове. Иней на стекле с шипением растаял, оставив после себя не просто потёки, а чёрные, сажистые пятна.

— Молодец, — одобрительно, но напряжённо бросил Денис, не отрывая глаз от дороги. Его пальцы побелели, сжимая руль. — Твоя сила работает. Он играет в грязные игры. Бьёт по самому больному. Но это была только разведка…

Он не договорил. Впереди, на этот раз уже материально, во всей своей кошмарной субстанции, стоял Он.

Та самая фигура из её видений ночью в зеркале. Длинные, неестественно выгнутые конечности, тёмные, влажные лохмотья, сползающие с плеч. И лицо — вернее, его подобие: впадины вместо глаз, щель рта. Фигура занимала всю узкую дорогу. И не просто стояла, а тянулась к ним, вырастая в размерах, заполняя собой всё пространство.

Денис понял — объехать невозможно, они врежутся в скалу или свалятся в кювет. Вместо этого он крикнул: «Закрой глаза и голову!» — и рванул вперёд, вдавив педаль газа в пол. Старый движок взревел, колёса сорвались в пробуксовку на мокром асфальте.

В последний момент, перед самым столкновением, Катя увидела, как Денис левой рукой рванул что-то на своей шее — вероятно, тот самый оберег под одеждой. Раздался не хлопок, а глухой удар, будто по натянутой коже бубна. Воздух в салоне содрогнулся.

И они проехали сквозь.

Не было столкновения с чем-то твёрдым. Был леденящий удар потока ненависти и голода, пронизавший насквозь. Катю с силой швырнуло вперёд, ремень безопасности больно врезался в плечо и грудь. Внедорожник бешено занесло, он проскрежетал по обочине, кузов накренился, одно колесо на миг зависло в воздухе. Денис, борясь с управлением, всем телом лег на руль, чтобы выдернуть тяжёлую машину обратно на дорогу. Раздался сухой треск — боковое зеркало, оторванное ударом о придорожный столб, и глухой удар — бампер смялся о камень или пень.

Но они не перевернулись. Машина, кряхтя, выкатилась на прямую и, наконец, замерла, двигатель заглох в гробовой тишине.

Денис первым пришёл в себя. Он отстегнулся, его лицо было бледным, из разбитой брови сочилась кровь. Он тут же повернулся к Кате, хватая её за плечи.

— Ты цела? Говори!

Катя кивнула, не в силах вымолвить слово. Всё тело дрожало мелкой дрожью, в ушах звенело. Но она была цела. Испугана до смерти, но цела. Ремень удержал.

— Я… я в порядке, — прошептала она наконец. — А ты?

Денис вытер кровь с виска тыльной стороной ладони. На его шее, поверх футболки, теперь виднелась тонкая кожаная полоска с почерневшим, треснувшим кусочком дерева — обгоревшим оберегом.

— Отделался царапиной. Он бил не по железу. Он бил по мне. Пытался выжечь волю, испугать, чтобы я ушел, отказался от затеи тебя защищать. Не вышло. — В его голосе звучала не гордость, а усталая констатация факта. — Бабка говорила, кровь у нас упрямая. Но оберег… он сгорел, приняв удар.

Денис вылез, осмотрел машину. Фара разбита, бампер помят, зеркало отлетело. Но ехать можно. Главное — они были живы. Он посмотрел в сторону, откуда появилась тень. Там теперь была лишь пустая, тёмная дорога.

— Он проверял, — тихо сказала Катя, всё ещё дрожа. — Проверял тебя. И теперь он знает, что ты не просто парень с татуировками. Что ты — угроза. Настоящая.

Денис молча кивнул, садясь за руль и заводя двигатель. Грубый рёв мотора снова нарушил тишину, звуча теперь как боевой клич.

— Хорошо, что он это понял, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Едем. Александр, наверное, уже ждёт. И Наталье пора звонить. У нас нет времени на страх.

Они поехали дальше, в ещё более густую тьму, но теперь страх Кати смешался с чем-то другим. С яростью. С желанием дать отпор. Радогор показал свою силу. Теперь они должны показать свою.