Глава 28

Машина Дениса замерла в тени огромного старого клёна, в сотне метров от чёрных кованых ворот особняка. Мотор стих, и на них обрушилась оглушительная тишина ночного леса, перемешанная с далёким, тревожным гулом — казалось, сам воздух вокруг проклятого места вибрировал от скрытого напряжения.

Катя сидела, не двигаясь, сжав в руках рюкзак с туесами, в кармане лежала записка с заклинанием. На секунду девушка испугалась: а вдруг её сумку будут обыскивать, когда она зайдёт в дом? Потом пришла мысль, что Владимир этим заниматься точно не будет, ему не по статусу, как бы… А Виолетта — союзник, даже если и обыщет по приказу Владимира, то не выдаст. Катины пальцы были ледяными. Всё её существо кричало, чтобы она не выходила из этой машины, не шла туда, в эту непроглядную тьму.

Дверь со стороны водителя открылась, и Денис вышел. Он обошёл машину, его шаги были неслышными на мокрой траве. Парень открыл Катиной дверцу, и в салон хлынул холодный воздух, пахнущий хвоей и прелой листвой.

— Катя, — его голос был тихим, но твёрдым. — Пора.

Она не могла пошевелиться. Страх сковал её, как панцирь. Она видела перед собой не дорожку к особняку, а лицо бабушки в ледяном узоре на стекле, слышала тот шёпот.

Внезапно сильная, тёплая рука обхватила её ладонь и осторожно, но настойчиво вытащила из машины. Катя встала на подрагивающие ноги, глядя перед собой в темноту.

— Я не могу, — выдохнула она, и это было похоже на стон. — Денис, я не смогу…

Он не стал ничего говорить. Он просто взял её за плечи, развернул к себе и крепко обнял. Его широкая ладонь легла ей на затылок, прижимая к своей груди, где под курткой ровно и сильно билось сердце. Он пах кожей, металлом и чем-то лесным — чистым и живым, полной противоположностью тому, что ждало впереди.

— Ты сможешь, — он прошептал ей прямо в волосы. — Потому что ты не одна. Я тут. Александр — там. И ты сама — сильнее, чем думаешь. Чувствуешь? — Он слегка коснулся губами её виска, короткий, ободряющий поцелуй-талисман. — Это я. Моё слово. Я рядом, даже если ты меня не видишь. Обещаю.

Он отстранился, держа её за плечи, и посмотрел прямо в глаза. В его взгляде не было и тени сомнения, только абсолютная, каменная уверенность. Она, как якорь, потянула Катю на дно реальности, заставила сделать первый, самый трудный вдох.

— Ты сейчас пойдёшь в дом, делая вид, что у тебя плохое самочувствие из-за зубной боли. Поняла?

Катя кивнула.

— Если тебя Владимир позовёт — отвечай односложно, будто бы анестезия ещё не отошла. Это будет вполне уместно и избавит тебя от его лишнего любопытства. Жди информацию от Виолетты, и только тогда звони Наталье. И помни, ты не одна.

— А… а где ты будешь?

— Со стороны ворот, которые ближе к оранжерее. Мы с Александром на связи, телефонами обменялись.

Катя кивнула, с трудом разжимая челюсти. Адреналин начал вытеснять паралич. План. У неё есть план. Полчаса. Виолетта обеспечит ей окно в оранжерею. Она позвонит Наталье, выманит её под предлогом истерики Арины. Внутри, в этих самых стенах, уже бродит тенью Александр — её союзник, её подстраховка. А снаружи будет Денис.

Она сделала ещё один шаг, отрываясь от него. Ноги всё ещё были ватными, но они слушались.

— Хорошо, — её собственный голос показался ей чужим. — Я… я всё запомнила.

Она больше не оглянулась, спрятала поглубже в рюкзак купленный днём новый телефон, под коробочки, что дала ей Велеслава. Закутавшись в пальто, она пошла по едва заметной тропинке, ведущей к чёрному силуэту ворот. Каждый шаг давался с трудом, будто она шла против сильного течения.

Служебная дверь была заперта, но тут же приоткрылась, словно её ждали. В проёме, залитая светом из коридора, стояла Виолетта. Её лицо было бледным, напряжённым.

— Быстрее, — прошептала она, отступая вглубь. — Он в холле. Ждёт. Сказал проводить вас к нему, как только вернётесь.

Катя кивнула, переступила порог. Знакомый запах дома — воска, старого дерева и чего-то тяжёлого, спёртого — обволок её, словно влажная простыня. Она швырнула рюкзак в углу прихожей, на груду хозяйственных тряпок, где он мгновенно стал неотличим от хлама. Перехватила взгляд Виолетты и по её кивку поняла, что экономка отнесёт рюкзак к ней в комнату. Только старый телефон, который она сейчас должна отдать Владимиру, остался у неё в кармане пальто.

— Идёмте, — Виолетта бросила на неё быстрый, полный тревоги взгляд и повела по узкому служебному коридору к парадной части дома.

В холле, залитом светом массивной хрустальной люстры, у камина, в котором тлели догорающие поленья, стоял Владимир. Он был в тёмном домашнем костюме, неподвижный, как статуя. Повернулся к ним медленно, точно.

— Екатерина. Вы вернулись. Поздно, — произнёс он, и его голос был ровным, без тени беспокойства. Просто констатация.

— Стоматолог… задержался, — пробормотала Катя, стараясь говорить чуть невнятно, будто рот плохо слушается. — Анестезия… ещё не отошла. Голова кружится.

— Понимаю, — кивнул он. Его взгляд был пристальным, изучающим, будто он видел не её лицо, а то, что под кожей. — В таком состоянии и домой-то добираться — подвиг. Но вы дошли. Молодец. Сумку с вещами оставили у врача?

— Да… то есть нет, — Катя запуталась, чувствуя, как под этим взглядом любая ложь становится хрустально хрупкой. — Я… в такси забыла. Совсем из сил выбилась.

— Жаль, — сказал он, и в его тоне прозвучала лёгкая, почти незаметная усмешка. — Пойдёмте ко мне в кабинет. Там тише. Вам явно нужно прийти в себя.

Это не было предложением. Катя кивнула, не в силах возразить, и поплелась за ним, чувствуя, как взгляд Виолетты, остающейся в холле, прожигает ей спину.

Кабинет Владимира был, как и прежде, холодным и безупречным. Он указал ей на кресло перед массивным письменным столом, сам занял место хозяина.

— Итак, — начал Владимир, сложив пальцы домиком. — Анестезия. Интересно. Какое именно обезболивающее вам кололи, Екатерина?

Вопрос был задан мягко, но его интонация заставила Катю внутренне съёжиться.

— Я… не спрашивала. Доктор сказал, сильное.

— Сильное, — он протянул слово, и в его глазах что-то вспыхнуло — холодное, нечеловеческое любопытство. — Странно. Обычно такие препараты… отдаляют. Делают кровь сонной, ленивой. Её почти не слышно. — Он слегка наклонился вперёд через стол, и его шёпот стал едва слышным, шипящим, как скольжение чешуи по камню. — А ваша кровь, Екатерина… она сейчас поёт. Тревожную, красивую песню. Я её слышу. Отсюда.

Он откинулся на спинку кресла, и на его губах застыла странная, почти ласковая улыбка, которая не дотягивала до глаз. В этом был намёк, понятный только ей. Он не назвал себя. Не произнёс имени «Радогор». Но он сказал, что слышит её кровь. Слышит её страх. И это было куда страшнее любых признаний.

— Вам, наверное, хочется поскорее оказаться в своей комнате, Катя, и отдыхать… — продолжил он обычным, деловым тоном, будто только что обсуждал погоду. — А тут я со своими вопросами. Извините. Просто… беспокоюсь о здоровье няни моего ребёнка. Особенно сейчас, накануне таких… важных дней.

Он произнёс это многозначительно, глядя прямо на неё, давая понять, что знает о приближении солнцестояния и её роли в нём.

— Идите, — махнул он рукой, внезапно теряя интерес, словно устав от игры с пойманной, но пока не съеденной мышью. — Отдыхайте. Набирайтесь сил. Они вам ещё… очень пригодятся.

Это звучало как пожелание, но Катя услышала в этом приговор. И предвкушение.

Она встала, не глядя на него, и кивнула.

— Спасибо, Владимир. Спокойной ночи.

— Спокойной, Екатерина, — его голос прозвучал у неё за спиной, когда она уже шла к двери. — Приятных снов.

Его последние слова повисли в воздухе кабинета, отдаваясь ледяной насмешкой. Катя вышла в коридор, плотно закрыв за собой дверь. Она прислонилась к стене, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Он знал. Он всё знал. И он отпустил её не потому, что поверил, а потому, что был уверен — она никуда не денется. Она была уже в клетке. И солнцестояние всё ближе.

Но у неё ещё было время. И союзники. Она выпрямилась и быстрыми шагами направилась в свою комнату. Впереди встреча с Натальей, если, конечно, всё получится.

Комната показалась Кате одновременно убежищем и клеткой. Она заперла дверь на ключ, хотя понимала всю иллюзорность этой защиты. Рюкзак уже лежал на кровати — Виолетта сработала быстро и незаметно. Катя вытряхнула содержимое: туесы с травами и новый, «чистый» телефон, который стоял на беззвучном режиме. Покрутила его в руках — ни пропущенных вызовов, ни сообщений. Номер знали только Денис и Владимир. Но они в режиме тишины.

«Надо просто дождаться знака. Взять себя в руки и дождаться…»

Тишина в комнате была давящей. Она прислушивалась к каждому шороху за дверью. Прожигала взглядом циферблат часов. Каждая минута тянулась как час. Страх был холодным и плотным, как вата в груди.

Чтобы не сойти с ума, она повторяла про себя план, как мантру: «Сигнал. Звонок Наталье. Оранжерея. Разговор. Узнать про слабое место. Передать мак. Выйти». Она сжимала и разжимала пальцы, чувствуя под подушечками след от свежей татуировки — Цветок Папоротника. Её собственный, маленький огонёк в этой тьме. Денис сказал, он будет греть и тянуть к жизни.

Где он сейчас? И Александр? Все ли у них в порядке? Мысль о том, что они оба находятся где-то здесь, в этой же чудовищной ночи, пытаясь ей помочь, придавала сил. Она не имела права подвести.

Раздался негромкий стук в дверь: три коротких, пауза, два коротких. Сигнал. Сердце Кати ёкнуло. Она подошла и, неуверенно приоткрыв дверь, увидела на пороге Михаила Ивановича. Он держал в руках поднос с глубокой пиалой, от которой валил лёгкий пар.

— Добрый вечер, Катюша, — нарочито бодрым, чуть громковатым тоном произнёс повар, но его взгляд был острым и полным предупреждения. Он кивнул, давая понять, чтобы она его пустила. — Я вам бульон принёс, знаю, что вы только от стоматолога… Для сил.

Катя улыбнулась, изобразив слабую благодарность, и отступила, пропуская его внутрь. Михаил Иванович зашёл, прикрыл за собой дверь и быстро поставил поднос на стол. Его бодрая маска мгновенно спала.

— Времени нет, — зашептал он, наклоняясь к ней. — Виолетта отвлекает Владимира Сергеевича в котельной. У неё там «авария» с вентиляцией, он пошёл разбираться. У вас есть минут двадцать, не больше. Может, и меньше, если он заподозрит неладное. Идёмте. Я проведу вас к оранжерее через чёрный ход. Вы там, внутри, должны позвонить Наталье Николаевне и вызвать её. Поняли?

Катя быстро кивнула, её пальцы уже сжимали телефон, который был выдан ей для связи с хозяевами, и свёрток с рисунком в кармане. Из коробочки с маком Катя отсыпала немного в отдельный мешочек, который когда-то был от украшения. Его она планировала передать Наталье.

— Поняла. Я готова.

— Тогда пошли. Тихо.

Михаил Иванович ещё раз оглядел комнату, прислушался к коридору и, убедившись в тишине, приоткрыл дверь. Он жестом показал Кате следовать за ним и бесшумно выскользнул наружу. Катя, сделав глубокий вдох, шагнула за ним в полумрак коридора, оставив на столе нетронутое. Их тени растворились в лабиринте служебных переходов, ведущих к сердцу дома — к оранжерее, где должна была решиться судьба «третьей сваи».

Тропинка, по которой вёл Михаил Иванович, была не коридором, а скорее узкой щелью между старыми каменными кладками и новыми коммуникациями. Воздух здесь пах пылью, сыростью и металлом. Света почти не было, лишь редкие лампочки-«клопы», бросавшие жёлтые круги на пол. Катя шла за широкой спиной повара, стараясь ступать бесшумно.

— Здесь, — Михаил Иванович остановился у неприметной металлической двери, покрытой слоями краски. Он достал ключ, старый и огромный, повернул его в скрипучем замке. — Внутри — старая теплица. Через неё — проход в зимний сад и основную оранжерею. Там и жди. И помни: двадцать минут. Не больше. Если ты не вернёшься в свою комнату до того, как хозяин закончит с «аварией»… — Он не договорил, но его умолчание было красноречивее любых слов. — Удачи, Катюша. Береги себя.

Он толкнул дверь. Холодный, влажный воздух, густо пахнущий землёй, плесенью и спящими растениями, ударил Кате в лицо. Она кивнула Михаилу Ивановичу, переступила порог, и дверь бесшумно закрылась за её спиной, оставив её в почти полной темноте.

Катя замерла, давая глазам привыкнуть. Лунный свет, пробивавшийся сквозь грязные стеклянные крыши старой теплицы, выхватывал из мрака причудливые очертания: пустые стеллажи, скелеты высохших лиан, опрокинутые горшки. Это было место-призрак, забытый уголок когда-то роскошного хозяйства. Она осторожно двинулась вперёд, ориентируясь на светлую полосу в дальнем конце помещения — там должен быть проход.

Её шаги гулко отдавались под сводами. Каждое движение казалось оглушительно громким. Сердце колотилось в унисон с пульсацией свежей татуировки на запястье. Она нащупала в кармане телефон — холодный, твёрдый якорек реальности.

Выход из старой теплицы вёл в узкий, стеклянный коридор — зимнюю галерею. Здесь было чуть светлее. С одной стороны — глухая стена особняка, с другой — огромные окна, за которыми клубился ночной туман, поглотивший горы. Где-то там, близко, за этими окнами — Денис. Можно закрыть глаза и представить, что он рядом. Но это «близко» в данный момент так же далеко, как и планеты в космосе. Катя почувствовала, что ещё немного, и она расплачется: от страха, жалости к себе и несправедливости. Она почувствовала, как на шее и на руке запульсировали её татуировки, её обереги. Это не дало ей возможность расплакаться: она сильная. Она сможет! Отражение в стёклах было двойным: она видела себя, бледную и перепуганную, а за своей спиной — тёмные, безликие силуэты, которые, казалось, двигались синхронно с ней, но с опозданием в долю секунды. «Не смотри, — приказала она себе. — Это просто отражение и игра света». Но спина холодела.

В конце галереи открывалась дверь в основную оранжерею. Это был другой мир: тёплый, влажный, живой. Воздух был густым, сладковатым от запаха тропических цветов и влажной земли. Под куполом из стекла и стали росли пальмы, раскидистые папоротники, цвели орхидеи невероятных форм и расцветок. В тишине было слышно лишь тихое жужжание систем поддержания климата и редкие капли воды, падающие с листьев.

Здесь, в центре, на каменной скамейке под огромным фикусом, Катя и решила ждать. Она достала телефон. Экран осветил её лицо. Пора.

Палец завис над кнопкой вызова. Что, если сейчас отвечает не она? Что, если он уже всё понял? Катя зажмурилась, вспомнила взгляд Арины, когда та показывала рисунок: «Это не пустяк. Для мам не бывает пустяков».

Она нажала кнопку.

Гудки казались бесконечно долгими: раз, два, три. Катя уже готовилась сбросить вызов, когда в трубке щёлкнуло.

— Алло? — Голос Натальи был низким, отстранённым, но в нём не было сонной расслабленности. Она не спала.

— Наталья, это Катя, — девушка заставила свой голос дрожать, вложив в него всю накопившуюся за день нервозность. — Простите, что беспокою так поздно… Это Арина.

В трубке наступила мёртвая тишина.

— Что с Ариной? — Голос Натальи стал резким, металлическим. В нём промелькнула трещинка — не материнской паники, а чего-то иного, словно кто-то внутри насторожился.

— Она… она не спит. Она нарисовала для вас рисунок… Она так ждала, хотела вам его сегодня отдать, а вы не ответили… Сейчас истерика, ничем не могу успокоить. Говорит, что пока не отдаст его вам в руки, не ляжет. Я уже всё перепробовала… Арина в оранжерею убежала, говорит, будет здесь вас ждать. Я за ней… — Катя сделала паузу, дав этому вранью осесть. — Она здесь, плачет. Я не знаю, что делать. Простите, но… может, вы сможете? Хотя бы на минуту? Она вас так ждёт…

Молчание в трубке длилось вечность. Катя слышала собственное дыхание и далёкий, неровный гул в ушах — то ли кровь, то ли само это место.

— В оранжерее? — наконец произнесла Наталья. Её голос был лишён интонаций. — Сейчас. Не уходите.

Связь прервалась. Катя опустила телефон, выдыхая. Первая часть плана сработала. Теперь — самое сложное. Отличить Наталью от того, что в ней сидит. И успеть сказать всё, что нужно, за считанные минуты.

Она встала и отошла от скамейки в тень массивного листа монстеры, откуда ей было видно и вход, и большую часть пространства. Пальцы сами потянулись к шее, к пластырю, под которым был Алатырь. «Щит. Защита», — мысленно повторила она. А затем коснулась запястья, где под бинтом был свежий Цветок Папоротника. «Моя сила. Пробиться сквозь тьму».

Ожидание было пыткой. Каждая секунда отстукивалась горячим пульсом в висках. Она вслушивалась в тишину оранжереи, и ей начинало казаться, что растения шепчутся, а в шуме воды слышатся чьи-то шаги.

И вдруг — скрип. Тихий, едва уловимый. Не со стороны главного входа из дома, а из дальнего, тёмного угла, заросшего лианами. Катя затаила дыхание. Из тени, плавно, почти бесшумно, выплыла фигура.

Это была Наталья. Но не та, что обычно — выглаженная, холодная статуя. На ней был простой тёмный халат, и она казалась хрупкой, почти призрачной. Её лицо было бледным, без макияжа, а под глазами лежали глубокие тени. Но глаза… Глаза горели. Не безумием, а лихорадочной, исступлённой ясностью. Это был взгляд загнанного зверя, который знает, что ловушка вот-вот захлопнется, но ещё надеется на последний прыжок.

Она остановилась в нескольких метрах от Кати, не приближаясь. Её взгляд скользнул по оранжерее, выискивая дочь.

— Где она? — спросила Наталья. Голос её был хриплым от напряжения.

— Её здесь нет, — тихо сказала Катя, выходя из тени. — Мне нужно было вас увидеть. Одну.

На лице Натальи не было удивления. Было лишь мгновение горького понимания, а затем — стальная собранность. Она кивнула, коротко и резко.

— Говори. Быстро. Он скоро вернётся. И он знает, что я вышла. Он всегда знает.

— Я знаю правду, — выпалила Катя, не тратя времени. — Про Радогора. Про сделку. Про мою кровь. Я говорила с Александром. И с Велеславой.

При имени «Велеслава» в глазах Натальи вспыхнула искра чего-то похожего на надежду.

— Значит, не одна, — прошептала она. — Хорошо. Что ты хочешь?

— Слабое место, — Катя шагнула ближе, но Наталья отступила, сохраняя дистанцию. — Бабушка Дениса сказала: договор держится на трёх сваях. Кровь на камне. Дом на разломе. И… кровь в стенах. Это я. Но должна быть уловка. Что-то, что может его ослабить. Что он боится? Что держит его здесь, в этом теле, пока не наступит солнцестояние?

Наталья закрыла глаза на мгновение, будто с силой выуживая информацию из глубины своего затуманенного сознания.

— Его держит… якорь, — выдавила она. — Предмет силы. Не магический. Личный. Что-то, что принадлежало ему, Радогору, и что Владимир… что оно… должно было беречь как зеницу ока до завершения обряда. Часть старой клятвы. «Пока хранитель хранит наследие, дверь не закроется». Это не в договоре, это… в ритуале заложения. Федосей, наверное, знал, но не сказал всего.

— Что за предмет? Где он?

Наталья резко закачалась, будто от удара. Она прижала ладони к вискам.

— Здесь его нет… — прошептала она, с трудом выговаривая слова, будто их выдирали у неё клещами. — Он не посмел… принести сюда… слишком сильная связь с местом… может разрушить всё… Он… оно… боится, что сила уйдёт обратно в трясину, если предмет окажется не в своём месте. — Она подняла на Катю воспалённый, полный боли взгляд. — Надо искать там… где его заложили. У камня. В Каменистом. Но как… туда добраться… он сторожит…

Катя быстро достала из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги — рисунок Арины.

— Я принесла это. От Арины. Она так хотела вам его отдать.

Наталья потянулась за рисунком дрожащей рукой. Их пальцы едва соприкоснулись. В тот же миг лицо Натальи исказилось. Не эмоцией, а физически. Мышцы дёрнулись, кожа на скулах натянулась, словно под ней что-то зашевелилось. Она судорожно развернула рисунок, увидела яркое, солнечное яблоко, и по её губам скользнула мучительная, искривлённая улыбка — смесь материнской нежности и чужой, ледяной ненависти.

— Моя… девочка… — выдохнула она, но голос на последнем слоге сорвался в хрип.

Катя, не теряя ни секунды, вытащила берестяную коробочку.

— И это. От Велеславы. Дикий мак. Она сказала сделать мешочек из льна и носить…

Не успев договорить, она протянула мешочек, но коснуться его Наталья не успела. Как только мак оказался в сантиметрах от её пальцев, с Натальей случилось нечто ужасное. Она вскрикнула — не своим голосом, а каким-то дребезжащим, множественным звуком, будто кричали сразу несколько существ. Её тело дёрнулось назад, как от удара током. Глаза закатились, на миг показались только белки, а когда веки снова дрогнули, в её взгляде не осталось ничего человеческого. Только плоская, чёрная, бездонная злоба.

— ТЫ… ОТСТАНЬ… — прошипело из её горла. Голос был низким, влажным, полным щебня и пепла. Это была не Наталья.

Но Наталья была ещё там. Её собственная рука, будто против воли, дёрнулась вперёд и схватила мешочек. Пальцы сжали его так, что хрустнули. На лице шла война: одна половина была искажена безумной яростью, другая — невероятным усилием воли. Изо рта Натальи потекли слюни. Из её ноздрей вырвалась тонкая струйка чёрного, маслянистого дыма, который тут же растворился в воздухе, оставив запах гнилой тины.

— НЕЛЬЗЯ… ЭТОГО… ЗДЕСЬ… — шипела тень, а рука Натальи, трясясь, прижимала мак к груди, к области сердца.

Катя застыла в ужасе, но не отступила. Она видела — Наталья борется. И выигрывает.

— Носите у сердца! — крикнула Катя, пересиливая страх. — Не бойся своего знания. Тень боится света памяти. — вспомнила девушка слова, которые Велеслава наказала передать Наталье.

Наталья (или то, что ещё оставалось от её сознания) кивнула, судорожно, будто голова была налита свинцом. Она сунула мешочек в складки халата. Чёрный дым перестал идти. Ярость на её лице стала угасать, сменяясь нечеловеческой усталостью и пустотой. Она тяжело дышала, опершись о ствол пальмы.

— Уходи… — простонала она уже своим, сорванным до хрипоты голосом. — Сейчас… Она проснётся… и позовёт Его… Уходи…

Катя больше не медлила. Она бросила последний взгляд на измученную, почти сломленную женщину, сжимавшую у груди и рисунок дочери, и ядовитый для твари дар, и рванула прочь, к выходу в зимний сад. За спиной ей почудился долгий, затухающий шипящий звук, будто раскалённый металл опустили в воду.

Путь назад начинался. И каждый шаг теперь отдавался в её ушах эхом того чужого, полного древней ненависти шёпота.