Глава 29

Дверь в комнату захлопнулась за спиной с тихим, но таким желанным щелчком. Катя прислонилась к ней спиной, глаза закрыты, и слушала, как сердце колотится о рёбра, будто пытаясь вырваться на свободу. В ушах ещё стоял тот шипящий, нечеловеческий голос и хриплое «Уходи» Натальи. Она сделала это: передала и рисунок, и мак, получила информацию. Но цена… Цена была в том, что она собственными глазами увидела демона, живущего в женщине. Этот образ теперь будет преследовать её в каждой тени.

Катя заставила себя оттолкнуться от двери и сделать несколько шагов вглубь комнаты.

Она не могла выйти из дома, чтобы украдкой отправить сообщение с нового телефона. А внутри особняка связи нет. В этом Катя убедилась, посмотрев ещё раз на экран телефона: ни одной полоски и крестик на иконке «Сигнал связи». Нужен был другой путь: старый, немой, надёжный, как сама земля.

Её взгляд упал на стол, на глубокую пиалу с остывшим бульоном, которую принёс Михаил Иванович. Он приходил сюда. Он был связным. И он уйдёт отсюда же, забрав посуду. Для хозяйских глаз это была бы просто грязная тарелка.

Мысль оформилась мгновенно. Она подошла к столу, взяла пиалу и одним длинным глотком, почти не чувствуя вкуса, выпила тёплую жидкость. Потом поставила пустую посуду на место и порылась в рюкзаке. Нашла маленький блокнот для записей и шариковую ручку. Рука дрожала, но буквы она выводила чётко, сжимая кулак левой руки, чтобы остановить дрожь.

'Александр, встреча состоялась. Узнала главное: слабость — личный предмет Радогора (якорь). Его нет в доме. Он остался на месте заложения, у камня в Каменистом. Надо ехать туда, искать. Опросить Федосея.

Свяжись с Денисом, езжайте вместе. Времени нет.

Я остаюсь здесь, меня никто не выпустит теперь. Он всё знает.

Будьте осторожны. Он всё чувствует.

К.'

Она дважды перечитала написанное, потом аккуратно оторвала листок, сложила его вчетверо, а затем ещё раз пополам, получив плотный маленький прямоугольник. Он должен был быть незаметным, но не раствориться в случайной влаге.

Катя подошла к тарелке. Взяла металлический клош, которым она была накрыта. На дне пиалы остались капли бульона и кружочек лука. Она положила сложенную записку в тарелку. Затем аккуратно накрыла колпаком. Снаружи — всё как было. Грязная посуда, ожидающая уборки. Внутри — послание, от которого зависит, возможно, всё.

Девушка отодвинула тарелку и села на кровать, обхватив колени руками. Теперь оставалось только ждать, пока Михаил Иванович придёт за подносом. Ждать, пока он поймёт, что на дне не просто остатки еды. Ждать, пока он преодолеет путь до рынка, до Александра.

За окном ночь стала ещё гуще. Лунный свет поймал край тарелки, и металлический колпак на мгновение блеснул холодным серебристым светом, как наконечник стрелы, готовый к полёту.

Катя прикрыла глаза, прислушиваясь к тишине дома. Где-то внутри бродил её враг, уверенный в своей победе. Где-то в тени кованых ворот ждал её друг. А где-то там, в тёмных водах и каменистой земле, лежал ключ к его поражению. И теперь этот ключ был спрятан на дне суповой тарелки, в самом сердце его владений.

Спустя полчаса в дверь осторожно постучали. Катя вздрогнула, но узнала фирменный тройной стук повара.

— Входите, — прошептала она, не в силах говорить громче.

Михаил Иванович зашёл, огляделся по-хозяйски и кивнул на поднос.

— Забрать можно, Катюша? Вижу, подкрепилась. Надо же силы восстанавливать.

Его взгляд скользнул по её лицу, и в глазах промелькнуло понимание: встреча в оранжерее прошла.

— Спасибо, Михаил Иванович, — голос Кати дрогнул, но она заставила себя говорить чётко, с особым ударением. — Бульон был… очень сытный. Я всё до дна съела. До самого последнего кусочка.

Она посмотрела прямо на него, стараясь передать взглядом всё, что не могла сказать вслух: «Проверьте дно. Там важно».

Повар замер на секунду. Его взгляд стал острым, внимательным. Он медленно кивнул, один раз, коротко и ясно: понял.

— Рад, что понравилось, — сказал он своим обычным, чуть хрипловатым голосом, беря поднос. — Сон — лучший лекарь. Попробуй поспать.

— Постараюсь, — выдохнула Катя.

Он вышел, и дверь снова закрылась. Теперь послание было в пути. Оставалось надеяться, что оно дойдёт до адресата.

Теперь ничто не отвлекало её от гнетущей тишины дома. Время тянулось, как густая смола. Катя лежала на кровати, не в силах сомкнуть глаз. Каждую минуту она ждала нового стука — уже не дружеского. Темнота за окном была абсолютной, бездонной. Горы превратились в гигантских чёрных стражей, придавивших долину. Они не защищали. Они сторожили.

Стены комнаты словно сдвигались ближе с каждым её вдохом.

Давление было не физическим, а тяжёлым, вязким, просачивающимся сквозь обои. Дом дышал. И это дыхание было чужим. Оно ложилось на кожу холодной плёнкой. Катя повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, стараясь думать о чём-то другом: о Денисе, о тепле его рук, о рисунке Арины. Но светлые образы тонули в липкой, чёрной тишине.

И тогда она услышала…

Сначала — просто шорох. Лёгкий, как падение сухого листка за дверью. Катя замерла. Шорох повторился. Это были тихие, семенящие шажки. Будто кто-то очень маленький и очень лёгкий бесшумно бродил по деревянному полу прямо у её порога.

Ледяной ком страха застрял у неё в горле, парализуя сознание. Она не могла пошевелиться, не могла даже крикнуть. Только слушала, как эти жуткие, неспешные звуки приближаются к её двери.

Шаги замерли прямо напротив. Тишина натянулась, звенящая и мёртвая. И сквозь толстую древесину, тонко-тонко, просочился голос.

— Ка-а-тя-я…

Голос был детским. Высоким, с жалобной, сонной протяжностью. Голосом Арины.

В Кате всё оборвалось. Это была Арина? Неужели девочка вышла ночью? Импульс броситься к двери, открыть, обнять испуганного ребёнка — был почти физическим. Но что-то удержало её. Глубинный, животный ужас, сковавший конечности. Что-то было не так. Что-то ледяное и чужое висело в этом зове.

— Катя… открой…

Голосок звучал обиженно, плаксиво, но Катя уловила фальшь. Ледяную, нечеловеческую ноту, скрытую за милой жалобой. Это не Арина. Это не могла быть Арина. Это была ловушка, звучащая так сладко и так смертельно.

— Мне стра-а-шно… — заныло за дверью. — Тут те-е-мно… Проснись…

Шажки завозились снова: мелкие, быстрые, словно ребёнок пританцовывал на месте от нетерпения. Потом раздался тихий стук — будто лбом прислонились к дереву.

— Я зна-а-ю, ты не спишь… Я слышу твоё ды-ы-хание…

И в этой фразе детская плаксивость исчезла, сменившись холодным, любопытствующим знанием. Голос стал чуть ниже, на грани человеческого.

Паника начала душить Катю, сжимая лёгкие. Она отползла к кровати, прижалась спиной к холодной стене. Что делать? Что делать⁈

И тут, как вспышка в кромешной тьме, в памяти возникли слова Велеславы, сказанные на прощание, и ощущение маленького туеска, вложенного в её ладонь. «Золу с солью смешаешь, черту у порога проведёшь, слова мои скажешь…»

Зола! У неё была зола! Но соли… соли в этой проклятой комнате не было. Её взгляд метнулся к столу, где лежала берестяная коробочка. Та самая, из которой она отсыпала мак для Натальи. Осталось немного на дне. Мак! «Для заложного, для твари привязной, мак — как петля для удавленника. Он не яд. Он — напоминание. О том, где их настоящее место».

Отчаяние придало ей дикой смелости. Не будет соли — будет мак. Сила против силы. Свет против тени.

Катя скатилась с кровати на пол и поползла к рюкзаку. Руки тряслись так, что она с трудом расстегнула молнию. Нащупала гладкий берестяной туесок. Потом схватила и коробочку с маком.

— Поиграем? — уже почти шёпотом, полным мрачной игривости, предложил голос за дверью. — Я знаю, где спрятана конфета… Пойдём, найдём её…

Раздался скрежет — короткий, резкий, будто крошечный ноготь провели по краю замочной скважины снаружи. Потом — лёгкое, влажное сопение у щели под дверью.

Катя, рыдая от ужаса и ярости, отсыпала щепоть холодной серой золы прямо на пол. Дополнила её последней щепоткой чёрных маковых зёрен. Перемешала пальцем, не глядя. Её шёпот был сбивчивым, рваным, полным слёз:

— Поиграем, тварь! Слушай! Пепел от… от трёх огней, сила от трёх… морей… мак — вместо соли… — она запуталась, забыла слова, сердце колотилось так, что мешало думать. — Стань меж мной и тенью… меж правдой и колдовьей… колдовьей пеной…

За дверью наступила абсолютная тишина, будто существо замерло, услышав неправильные, но оттого не менее страшные для него слова.

Катя, судорожно глотая воздух, провела пальцем по смеси, проворачивая неаккуратную, кривую линию прямо поперёк порога.

— Как эта черта не сойти… — выдохнула она, уже почти крича, — так и злу до меня не дойти! Закрываю, запираю, в землю-матушку врага… врага спроваживаю! Да будет ТАК!

Она швырнула остатки смеси на линию.

Мгновенная реакция была оглушительной. Раздался не крик, а яростный, шипящий вопль, полный боли и бешенства — звук, который не мог издать ни один ребёнок. И следом — чудовищный удар.

БАМ!

Вся дверь аж заходила ходуном, из щелей брызнула старая пыль. Катя вскрикнула и откатилась назад.

БАММ! — ещё сильнее. Дверь прогнулась, железная ручка завизжала, но замок, массивный и старый, выдержал. Но эта хлипкая, неверная линия из золы и мака у порога… она держалась. Она работала.

Снаружи что-то бешено зашипело, захрипело, и звук шагов — теперь тяжёлых, шлёпающих, полных слепой ярости — быстро удалился, растворившись в гулкой тишине коридора.

Катя сидела на полу, обхватив голову руками, вся в содроганиях. От смеси на полу тянуло холодом пепла и горьковатым запахом мака. Она плакала — беззвучно, от всей души, от всей накопленной за эту ночь боли и страха. Но она сделала это. Она вспомнила. Она нашла в себе силы действовать. И это сработало. Шею и запястье жгло нещадно огнём, в очередной раз доказывая, что обереги, сделанные Денисом, работают.

Рассвет застал её всё на том же месте, сидящей у порога, уставившейся на ту самодельную, неровную черту, которая стала её первым магическим щитом. Это был не только барьер от тени. Это была черта, которую она перешла сама — от пассивной жертвы к той, кто может сопротивляться. Даже если её руки дрожали, а слова путались. Даже если вместо соли был мак. Она сопротивлялась. И это главное.

Серый, водянистый рассвет не принёс облегчения. Катя поднялась с пола у порога, её тело ныло от напряжения и холода. В памяти стоял оглушительный грохот в дверь и тот шипящий, бесчеловечный вопль. Но рядом на полу лежала зола, смешанная с тёмными зёрнышками мака — немой свидетель её маленькой победы. Она собрала остатки смеси в ладонь, завернула в бумажку и спрятала. Выбрасывать было нельзя, возможно, эта смесь ей еще пригодится.

Она умылась ледяной водой, пытаясь смыть с лица следы слёз и бессонной ночи. В зеркале на неё смотрело бледное, исхудавшее лицо с огромными тёмными кругами под глазами. Но в этих глазах, помимо страха, теперь жила и какая-то новая, хрупкая решимость. Она вспомнила Арину. Настоящую Арину. Не ту тварь, что стучалась в дверь, а живую девочку с рисунком в руках, Арину, которая весело смеялась, когда они лепили снеговика, Арину, которая смешно вытирала «усы от какао»… Её нельзя бросать. Нельзя оставлять одну с этим в стенах дома. Мысль о бегстве, которая прежде была навязчивой, теперь отошла на второй план. Теперь она думала иначе: нужно продержаться. До солнцестояния — три дня. Денис и Александр, получив записку, должны успеть. Они должны найти тот якорь, эту слабость Радогора. В этой надежде была её опора.

Спускаясь по лестнице в столовую, она повторяла про себя этот хрупкий план, как мантру. Михаил Иванович уже наверняка побывал на рынке. Передал ли он записку? Успел ли? Мысли путались, но вера в старика-повара и в его преданность Александру была сильнее страха.

Катя толкнула тяжёлую дверь в столовую. И замерла на пороге.

За столом, залитым утренним светом из высоких окон, сидели двое. Владимир, в безупречном утреннем костюме, с непринуждённой грацией наливал чай. И… Алла.

Её подруга. Алла с каштановыми волосами, собранными в небрежный, но стильный пучок, в дорогом, но скромном кашемировом свитере. Она улыбалась, что-то оживлённо рассказывая, жестикулируя изящными руками с коротким маникюром. Рядом с ней на стуле лежала дизайнерская дорожная сумка.

Мир вокруг Кати на мгновение поплыл. Она не поняла. Её мозг отказался обрабатывать эту картинку. Алла. Здесь. В особняке. За одним столом с ним.

— А, Екатерина! Доброе утро, — голос Владимира прозвучал тепло, почти отечески. — Мы как раз о вас говорили. Алла Олеговна, оказывается, так соскучилась, что решила навестить. Проявила настоящую настойчивость. Я, признаться, тронут такой преданной дружбой.

Алла обернулась. Её лицо озарила широкая, искренняя улыбка.

— Кать! Ну наконец-то! Я уже думала, ты тут в какой-то башне из слоновой кости замуровалась, — она легко встала и подошла, чтобы обнять окаменевшую Катю. Объятия были тёплыми, привычными, пахли её духами — цитрусом и сандалом. От этого знакомого запаха Катю чуть не вырвало. — Я так соскучилась! Ну и решилась на подвиг. Ты же знаешь, я домоседка, меня тяжело вытащить из квартиры… — щебетала Алла, а у Кати все внутри переворачивалось от страха.

Владимир наблюдал за ними с мягкой, одобрительной улыбкой, но в его глазах светился холодный, изучающий интерес.

— Я предложил Алле Олеговне не ограничиваться коротким визитом, — продолжил он, отхлебнув чаю. — Раз уж она проделала такой путь. У нас как раз до праздников три свободных дня. Арсений, как я понял, в командировке? — Он повернулся к Алле, та кивнула с облегчённым видом. — Вот видите. Пусть познакомится с Ариной, с местом, где работает её лучшая подруга, где все так чудесно обустроил Арсений, когда работал над моим заказом, подышит нашим горным воздухом. Уверен, всем будет только на пользу. Она может остановиться в нашей лучшей гостевой.

Ужас, холодный и тошный, накатил на Катю новой, сокрушительной волной. Остаться на три дня. До солнцестояния. Здесь.

— Нет, — сорвалось у неё хрипло, почти невнятно. — Алла, тебе… тебе нельзя. Тебе нужно уезжать. Сейчас же. Арсений… он будет волноваться. И тут… у меня очень тяжелый график с ребёнком, я совсем не смогу с тобой общаться…

— Да брось ты! — Алла махнула рукой, смеясь, но в её глазах на миг мелькнуло что-то твёрдое, почти настойчивое. — Арсений сам сказал: «Езжай, развейся». А я так много слышала про этот чудесный особняк в горах, всё мечтала взглянуть. И соскучилась я по тебе ужасно, дурочка! Три дня — это же прекрасно! Мы наверстаем упущенное. — Она бросила Владимиру благодарный, сияющий взгляд. — Это так любезно с вашей стороны!

— Что ж, девушки, я вас оставлю. Работа, дела, — Владимир широко улыбнулся. — Был рад познакомиться, Алла. Завтракайте. — Он перевёл взгляд на Катю. — После завтрака вас ждёт Арина. Она сегодня рано проснулась, говорит, что соскучилась по вам. Как нам повезло с няней! — Его улыбка стала ещё доброжелательнее, только взгляд ничего не выражал. И это пугало Катю даже больше, чем то, что произошло ночью.

Алла же ничего не понимала и в ответ дарила Владимиру свои самые красивые улыбки. Он вышел из столовой, и девушки остались одни.

— Алла, ты не понимаешь… — Катя схватила подругу за руку выше локтя, понизив голос до сдавленного, отчаянного шёпота. — Пожалуйста, слушай меня. Это не место для отдыха. Здесь опасно. Опасно для тебя. Уезжай, пока можешь. Я тебя умоляю.

Алла нахмурила брови, смотря на неё с искренним, как казалось, недоумением и обидой. Но в глубине её карих глаз не было страха. Была лишь… странная, непробиваемая уверенность.

— Катя, что с тобой? Ты выглядишь ужасно, ты вся на нервах. Может, тебе правда нужен отдых? Или помощь? Я не уеду, если ты в таком состоянии. Что за «опасно»? Прекрасный дом, прекрасный, гостеприимный человек… И тот твой звонок. Я ничего не поняла. И не уеду, пока не разберусь.

Она обняла Катю за плечи, прижалась щекой к её виску.

— Всё будет хорошо, я тебе обещаю. Я тут. Мы всё обсудим, ты мне всё расскажешь. И надышимся этим чудным воздухом.

Катя стояла, ощущая, как почва окончательно уходит у неё из-под ног, а трясина засасывает её по самые плечи. Её подруга, её живой якорь в нормальном мире, только что добровольно бросила этот якорь прямо в сердце болота. И улыбалась. Улыбалась так, словно действительно радовалась трёхдневному отпуску в доме своего кошмара.

Алла спокойно взяла со стола круассан, отломила кусочек. Она не спеша прожевала, затем улыбнулась Кате — той самой мягкой, дружеской улыбкой, которая всегда её успокаивала. И на миг сердце Кати дрогнуло от старой, почти забытой теплоты. Вот она, связка с миром. Живая, дышащая, настоящая. Но тут же это чувство накрыла чёрная волна паники.

— Не смотри на меня так, как на привидение. Кушай. А потом иди к своей Арине. Я тут прогуляюсь по парку… — Она сделала паузу, и её лицо смягчилось ещё больше. — Всё будет хорошо, Катюх. Я же рядом теперь.

«Рядом» — это слово, которое должно было нести утешение, повисло в воздухе тяжёлым камнем. Рядом, в самом центре кошмара. Катя почувствовала, как на её плечи ложится новый, невыносимый груз ответственности. Теперь она должна оберегать не только себя и Арину, но и Аллу. Наивную, ничего не подозревающую Алку, которая приехала «подышать воздухом» и «проведать подругу».

Катя машинально взяла чашку с чаем. Рука дрожала, и фарфор звенел о блюдце, нарушая давящую тишину столовой. Она должна была что-то придумать. Как объяснить Алле правду, не выдав себя перед Владимиром? Как убедить её уехать, не вызвав подозрений? Мысли путались, разбиваясь о стену усталости и страха. Её план с запиской, её надежда на Дениса и Александра — всё это теперь казалось хрупким карточным домиком, в который врезался этот живой, не в меру любопытный снаряд по имени Алла.

Подруга доела круассан, аккуратно вытерла пальцы салфеткой и встала.

— Ну, я пойду осваиваться, кажется, мне сейчас покажут мою комнату. — Она кивнула в сторону стоящей на пороге Виолетты и снова улыбнулась. В этой улыбке была вся её обычная, легкомысленная самоуверенность. Катя знала: Алла всегда была уверена, что всё устроится наилучшим образом, просто потому что она этого хочет. И эта её слепая уверенность сейчас была страшнее любого страха. — Удачи с Ариной. Позже увидимся и поболтаем.

Она вышла из столовой, её шаги быстро затихли в коридоре. Катя осталась одна. Перед ней стояла нетронутая тарелка, чай быстро остывал. Она обхватила голову руками, пытаясь заглушить нарастающую панику. Теперь она была не просто пленницей. Она была пленницей, за которую ещё и взяли живого, ничего не ведающего заложника. И этот заложник улыбался, собирался гулять по парку и был абсолютно уверен, что всё это — большое приключение.

И это делало ситуацию в тысячу раз хуже.