Глава 32

Катя проснулась с ощущением ломоты во всем теле и странной пустоты в голове, будто после тяжелой болезни. Прошлая ночь была полна кошмаров и шипения за дверью. Несмотря на присутствие Аллы, с которой она провела весь вечер (Владимир сказал, что сам побудет с Ариной и уложит ее спать). Девушки долго болтали, вспоминая прошлое, Алла рассказывала о планах на будущее, о доме, который они по-прежнему планировали купить. Все это отвлекало Катю, но ненадолго — ее мысли крутились вокруг того, где сейчас Денис и Александр, все ли у них получилось? И что будет дальше? Ведь до времени «икс», а точнее до 21 декабря оставалось всего два дня. А у нее не было ни информации от Дениса, ни плана. Несколько раз, заходя в столовую, он смотрела на Михаила Ивановича с надеждой, вдруг тот уже знает что-то от Александра? Но повар только незаметно качал головой и отводил взгляд. «Нужно держаться, — сказала она себе, глядя в потолок. — Денис и Александр что-то делают. Нужно просто продержаться» — твердила Катя себе как мантру, но это не особо помогало.

Она заставила себя встать, умыться. В зеркале смотрело бледное, но собранное лицо. Свежая татуировка на запястье пульсировала уже не болью, а ровным, теплым покалыванием, будто жила своей жизнью. Это придавало сил.

В столовой её ждал неожиданно тёплый приём. Алла, уже сидевшая за столом с круассаном и капучино в тонкой фарфоровой чашке, весело помахала ей рукой.

— Сплю как убитая в этой твоей роскошной клетке! Воздух-то какой! Прям как в санатории. Михаил Иванович, вы волшебник! — она подмигнула повару, который с привычной невозмутимостью подливал кофе.

Михаил Иванович лишь хмыкнул.

— А где хозяин? — Катя старалась, чтобы голос звучал естественно.

— Владимир? А, он уже завтракал, сказал, будет в своём кабинете, — ответила Алла. — Такой занятой, но какой галантный! Утром даже заглянул, спросил, хорошо ли я отдохнула. Ну не чудо ли?

Катя лишь улыбнулась, чувствуя, как под этой показной лёгкостью у неё холодеет внутри. «Галантный». Она отпила кофе, который казался ей сейчас горькой отравой.

День пошёл по накатанной колее, но с одним приятным дополнением — присутствием Аллы. Она оказалась неожиданно находчивой и весёлой няней-ассистенткой. Они с Ариной устроили целый квест по поиску «сокровищ» в парке — разноцветных камешков и шишек. Алла смешила девочку, рассказывая нелепые истории из своей офисной жизни, и Арина смеялась своим тихим, чистым смехом, который в эти моменты звучал громче и свободнее. Катя наблюдала за ними, и на миг ей удавалось забыться. Казалось, что это просто выходные в загородном доме у друзей. Солнце, хоть и зимнее, светило ярко, снег искрился, и даже особняк на склоне не казался таким мрачным.

Всё это время Катя чувствовала на себе взгляд. Не всегда прямой, но постоянный. То из окна второго этажа, то из-за деревьев в парке. Когда они с Ариной лепили снежную крепость, Катя подняла глаза и увидела Владимира. Он стоял на балконе своего кабинета, закутанный в тёмное пальто, и просто смотрел в их сторону. Не на Арину, а именно на неё. Его лицо было спокойным, даже отстранённым, но в этой неподвижности было что-то хищное. Как будто он не просто наблюдал, а высчитывал.

— Кать, ты чего замечталась? — Алла хлопнула её по плечу снежной рукавицей. — Арина хочет, чтобы ты оценила башню! Смотри, какая красота!

Катя отряхнулась, заставила себя улыбнуться.

После прогулки и обеда Арина отправилась на занятия с репетитором. Алла, потянувшись, заявила, что пойдёт исследовать дом — «полюбоваться на ваши интерьеры, а то я только свою комнату и столовую видела».

Катя осталась одна в гостиной, пытаясь читать книгу, но буквы расплывались перед глазами. Именно тогда к ней подошла Виолетта.

— Екатерина, — голос экономки был сухим, как всегда, но в нём не было привычной ледяной отстранённости. Была сдержанная тревога. — Хозяин просит вас зайти в кабинет. Сейчас. Вас и Наталью.

Сердце Кати упало. «Вместе. Нас двоих». Это было неслучайно.

— Хорошо, — она отложила книгу, встала. — Я… я иду.

— Екатерина, — Виолетта понизила голос до едва слышного шёпота, когда они вышли в коридор. — Будьте осторожны. Он… сегодня не в духе. Что-то случилось. Он весь день… пахнет грозой.

Она сказала это и быстро отвернулась, скрываясь в служебном коридоре. Катя пошла к кабинету, чувствуя, как ладони становятся влажными. На пороге она почти столкнулась с Натальей.

Хозяйка дома выглядела… иначе. Обычная ледяная маска дала трещины. Лицо было бледным, как полотно, но под глазами лежали тёмные, почти синие тени, а сами глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. Она была одета в простой тёмно-синий шерстяной сарафан, и её руки, обычно спокойно сложенные, слегка дрожали. Но самое главное — от неё не пахло полынью. Запах был другим — горьковатым, пыльным, но живым. Запах дикого мака, спрятанного у сердца.

Она встретилась с Катей взглядом, и в её глазах на миг вспыхнуло что-то — не благодарность, а скорее отчаянное понимание. Они оказались в одной лодке. Без слов Наталья кивнула в сторону двери кабинета, давая понять, что войдёт первой.

Владимир сидел за своим массивным столом. Он не работал за компьютером, не просматривал бумаги. Он просто сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на дверь. Его поза была расслабленной, но энергия, исходившая от него, была плотной и холодной, как сталь. Воздух в кабинете казался гуще, тяжелее.

— Заходите, — сказал он. Его голос был ровным, вежливым, но в нём не было и тени тепла. — Садитесь, пожалуйста.

Катя и Наталья заняли кресла напротив. Наталья села, выпрямив спину, но её пальцы вцепились в подлокотники так, что побелели костяшки.

— Я вас недолго задержу, — начал Владимир, медленно переводя взгляд с одной на другую. Его глаза, сегодня казавшиеся особенно светлыми и пронзительными, остановились на Кате. — Екатерина, как ваше самочувствие? Зуб больше не беспокоит?

— Нет, спасибо, всё в порядке, — выдавила Катя.

— Рад слышать. Очень важно, чтобы наши сотрудники были здоровы. Особенно сейчас, в преддверии… важных событий. — Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. — Наташ, а ты? Как себя чувствуешь? Ты выглядишь… взволнованной.

Он обратился к жене, и в его голосе прозвучала странная, почти ласковая нота, от которой по спине Кати побежали мурашки. Это была не забота. Это был контроль.

Наталья вздрогнула, будто её ударили током. Она подняла на него взгляд, и Катя увидела в её глазах не привычную пустоту, а борьбу. Глубокую, мучительную внутреннюю войну.

— Я… я в порядке, — она произнесла тихо, но чётко. Голос её дрогнул лишь на полтона. — Просто… немного мигрень. Горный воздух, наверное.

— Мигрень, — повторил Владимир, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Да, воздух здесь специфический. Особенно по ночам. Чувствуете, как земля дышит? — Он обвёл взглядом обеих женщин, и его глаза на мгновение, казалось, потемнели, стали цвета мокрого камня. — Иногда она дышит громко. Так громко, что даже сквозь сны доносится.

Наталья резко вдохнула. Её рука непроизвольно потянулась к груди, к тому месту, где под тканью лежал мешочек с маком. Это движение было почти неощутимым, но Владимир заметил. Его взгляд стал пристальным, как у хищника, учуявшего кровь.

— Что-то беспокоит? — спросил он мягко.

— Нет, — Наталья опустила руку, с силой вдавив её в колено. — Просто… вспомнила. Старое.

— Старое, — Владимир кивнул, и его лицо стало задумчивым, но эта задумчивость была театральной, натянутой. — Да, старое имеет свойство возвращаться. Особенно если его… тревожат.

Последнюю фразу он произнёс, глядя прямо на Катю. В его взгляде не было прямого обвинения, но было знание. Полное, леденящее знание того, что она была в оранжерее. Что она разговаривала с Натальей. Что её друзья были в Каменистом.

Катя почувствовала, как её собственное сердце заколотилось где-то в горле. Она опустила глаза, чтобы скрыть панику.

— Впрочем, я отвлёкся, — Владимир вдруг сменил тон на деловой, но в нём теперь звучала странная, натянутая сердечность. — Я вас позвал, чтобы обсудить планы на ближайшие дни. Скоро зимнее солнцестояние. Самый короткий день, самая длинная ночь. В последнее время… в доме было много напряжения. Изоляции. — Он посмотрел на Наталью, и в его взгляде была не нежность, а что-то вроде ледяного экспериментатора, наблюдающего за реакцией подопытного. — Я подумал, а почему бы не сделать этот вечер… иным? Не таким, как обычно. Собраться всем вместе. В большой гостиной. Разжечь камин. Пригласить Арину, Аллу. Может быть, почитать ей сказки, посмотреть старые семейные альбомы… — Он сделал паузу, искусственно подбирая слова, как будто читал по скрипту понятия, которые сам с трудом осознавал. — Создать атмосферу. Семейного тепла. Такого, как раньше.

Наталья замерла. Слёзы — настоящие, человеческие, блеснули на её глазах, но не от предложения, а от контраста между этой фальшивой идиллией и тем адом, в котором они жили.

— Ты… хочешь устроить… праздник? — выдохнула она так тихо, что это было почти беззвучно. Её голос дрожал от смеси боли и горького, почти безумного недоумения. — Когда всё… когда всё так?

— Именно когда всё «так», — холодно, но с прежней искусственной мягкостью парировал Владимир. Его глаза сузились. — Чтобы всё изменить. Чтобы вернуть… нормальность. Хотя бы на один вечер. — Он улыбнулся, и эта улыбка была жуткой, как маска, натянутая на пустоту. — Ты ведь помнишь, как это бывает? Просто… тихий вечер. Тепло. Спокойствие.

Он говорил о вещах, которых не было, и эта ложь была страшнее любой угрозы. Наталья схватилась за грудь, будто от острой боли, но на этот раз не от тени внутри, а от чудовищного диссонанса между его словами и реальностью. От воспоминания о настоящем, украденном тихом вечере, который он теперь предлагал, как бутафорскую декорацию. Мак работал. Он не давал ей уйти в оцепенение, заставляя чувствовать всю глубину этого кошмара.

— Это… было давно, — прошептала она, и в её голосе прозвучала не ностальгия, а приговор. Приговор ему, и той твари, что в нём сидела.

— Ничего, — Владимир отмахнулся, его игривость мгновенно испарилась, сменившись плотоядной вежливостью. — Всему можно научиться заново. Так что приготовьтесь. Это будет… особенный вечер. Для всех нас. — Он перевёл взгляд на Катю, и его глаза стали острыми, как шипы. — И для вас, Екатерина. Как для человека, который стал почти частью семьи. Вы поможете создать нужную… атмосферу для Арины. Вы ведь не против?

Это был не вопрос. Это был приказ, завёрнутый в ядовитую конфетку.

— Конечно, — прошептала Катя, понимая, что её хотят использовать как элемент этой страшной инсценировки, как живую куклу для успокоения ребёнка перед бурей.

— Отлично. Тогда на сегодня всё. Наташа, тебе действительно нужно отдохнуть. — Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. Его внезапная «забота» звучала как насмешка.

Наталья и Катя вышли из кабинета. Не обмолвившись ни словом, они разошлись в разные стороны. Наталья пошла в свою комнату, а Катя — к Арине, у которой уже заканчивался урок музыки. Она шла по коридору, и у неё в голове звенели эти слова: «Семейное тепло. Как раньше». От них тошнило. Это была не попытка примирения. Это была подготовка сцены. Как будто Радогор, холодный и древний, изучал человеческие ритуалы, и теперь пытался грубо их сымитировать, чтобы заманить всех в ловушку спокойствия перед тем, как нанести удар. И самой ужасной частью было то, что он хотел использовать для этого её, Арину и, вероятно, наивный энтузиазм Аллы. Сделать из преддверия кошмара — уютный семейный вечер. Это было извращённее любой открытой жестокости.

Изба Велеславы встретила Александра и Дениса не гостеприимным теплом, а напряжённой тишиной. Печь тлела, но старуха не сидела у стола. Она стояла посреди комнаты, будто ждала, её спина была прямой, а взгляд — темнее зимней ночи. Воздух гудел от незримого напряжения, словно пространство сжалось вокруг тех предметов, которые Денис молча выложил на грубый дубовый стол.

Костяной гребень лёг с глухим стуком, его тёмная поверхность впитала свет жировика, отливая маслянистой желтизной. Крестик, напротив, звякнул тонко, и его почерневшее серебро на миг блеснуло, отразив пламя.

Велеслава не шевельнулась. Её глаза, ясные и бездонные, как лесные озёра, скользнули сначала по Денису, потом по Александру, задержавшись на его бледном, осунувшемся лице.

— Живы, — констатировала она без приветствий. — И добыли. Чёрный груз. Тяжелее камня.

Она медленно подошла к столу, но не села. Обвела ладонью над предметами, не касаясь. Воздух над ними заколебался, запахло озоном и далёким, холодным запахом трясины — от гребня. От креста потянуло слабым, горьковатым теплом — человеческой болью.

— Рассказывай, внучек. Всё. — Приказала она Денису.

Парень, стоявший у порога как натянутая струна, начал говорить. Коротко, чётко, без лишних слов: тени-стражи, соляной круг, отпечаток в торфе, вспышка от креста и тот двойной рёв — древний и человеческий. Александр, прислонившись к притолоке, лишь кивал, в его глазах стояла усталая пустота после пережитого ужаса.

Велеслава слушала, не перебивая. Когда Денис замолчал, она закрыла глаза, будто прислушиваясь к чему-то за гранью звуков.

— Всё верно почуяли, — наконец произнесла она, открывая глаза. В них не было страха, только холодная, собранная ясность знахаря перед сложнейшей операцией. — Два узла. Один — старше нас всех. Другой — свежий, но оттого не менее крепкий. Ты, — она ткнула пальцем в сторону гребня, — держишь тень привязанной к камню и болоту. А ты, — палец переместился к кресту, — держишь человека привязанным к этой тени. Разорвать нужно оба. Или переплести заново — против него самого.

Велеслава наклонилась над гребнем, но по-прежнему не касалась его. Её тень, отброшенная светильником, дрожала на стене, словно живая.

— Кость тура, — произнесла она, и в её голосе зазвучало нечто вроде уважительного ужаса. — Зверь-прародитель. Сила земная, неукротимая, что ходила тут, когда леса были молодыми. Радогор не просто вырезал… Он впустил в эту кость часть своей воли. Это не оберег.

Денис, стоявший у стола, сжал кулаки.

— А что же это, баба?

— Это — ключ, — повернулась к нему старуха, и её глаза в полумраке казались совсем светлыми. — Ключ к его памяти. К его корням в Нави. Видишь зубец? Каждый — как стрелка на камнях-указателях, что на распутьях ставили. Все они показывают путь. Не вперёд, а назад. В ту самую трясину, откуда он выполз.

Александр, до сих пор молчавший в углу, кашлянул.

— Значит, пока гребень здесь, он как мост для него? Держит дверь приоткрытой?

— Мост, — кивнула Велеслава. — Да. Но мост можно не сжечь… — Она сделала паузу, и в избе стало так тихо, что слышно было потрескивание углей в печи. — Его можно развернуть.

— Как развернуть мост? — не понял Денис.

— Перенаправить течение, — пояснила старуха. Она повернулась к полкам, уставленным склянками и пучками трав, и провела по ним рукой, будто выбирая. — Сила его — в самой кости. Кость — она помнит. Жизнь помнит. Ярость тура, его свободу, его топот по степям. Эту память нужно разбудить… но не на его стороне. Против него.

— То есть, сломать его? — в голосе Александра прозвучала надежда.

— Сломать? — Велеслава фыркнула, и этот звук был полон горького опыта. — Сломаешь гребень — выпустишь ярость, что в нём заперта, на волю. Как дикого зверя из клетки в тесную избу. Нет. Нужно не сломать. Нужно заставить кость вспомнить, что она была частью живого. А не слугой мёртвого.

— И как это сделать? — спросил Денис. В его голове уже складывались контуры плана, жестокого и рискованного.

— Для этого нужна кровь, — ответила Велеслава, и её взгляд стал тяжёлым, диагностирующим.

— Чья? — хрипло вырвалось у Александра. Он сделал шаг вперёд. — Любая человеческая? Я готов…

— Не твоя, — отрезала старуха, и в её тоне не было осуждения, только холодная констатация. — И не моя. Наша кровь для этой работы — как вода для тлеющих углей. Не разожжёт, только зальёт. Нужна кровь, в которой уже есть противостояние ему. Которая уже ведёт с ним войну.

Денис почувствовал, как у него похолодело внутри.

— Катина кровь.

— Её, — подтвердила Велеслава. — В ней крик его рода, но и её собственная воля, что этот крик отвергает. Это конфликт. Это борьба. Это и есть нужная сила. Капля её крови, смешанная с правильным отваром…

Она взяла со стола две склянки: в одной дремали скрученные, седые от пыли корешки, в другой — тёмно-фиолетовые, почти чёрные соцветия.

— … из корней прострела — сон-травы, что вводит в забытье. И плакун-травы — дербенника, что у самой воды растёт, на границе стихий, и слёзы земли в себе держит. Вместе, с волей, запечатлённой в крови… они могут перезаписать настройку этой костяной стрелки.

— Что это значит? «Перезаписать»? — Денису не нравилась эта неуловимость. Ему нужны были чёткие действия: ударить, сжечь, разрушить.

— Это значит, — терпеливо, как ученику, объяснила Велеслава, — сделать так, чтобы гребень перестал быть якорем, держащим его здесь. Он станет… отравой для его связи. Вместо того чтобы тянуть его в наш мир, он начнёт тянуть его сознание назад. В забытье. В сон. Прямиком в ту болотную дремоту, откуда он и вылез. Он будет путать ему пути в Нави, как маковые зёрна.

Александр задумался, кивая.

— Ослабить его перед решающей схваткой… Логично.

— Но! — Велеслава резко подняла палец, и её голос стал стальным. — Это дикий риск. Потому что мы говорим о прямой связи. Если воля Кати в тот момент окажется слабее, если в ней возьмёт верх страх или тот самый зов крови… Радогор почувствует вмешательство. И может ударить через эту же связь. По ней. В самое сердце. Вы понимаете, на что идёте?

В избе повисла тяжёлая, взвешивающая тишина. Риск был чудовищным. Но и шанс — единственным.

Старуха перевела взгляд на крестик. Её лицо смягчилось на миг, но не от жалости, а от понимания.

— А это… это пострашнее всякой кости. Это вырванная совесть. Человек отдал сюда не вещь, а часть души. Самую светлую ниточку, что связывала его с человеческим. Пока этот крест в Нави, у Радогора есть власть над ним — ведь он держит его самое дорогое в залоге. Но теперь крест здесь.

Она наконец протянула руку и взяла крестик. Не содрогнулась. Лишь стиснула его в кулаке.

— Он тёплый. Он помнит руки, что его дарили. Помнит надежду. Это его сила — память о настоящем, а не о древнем. Этот крест — не против Радогора. Он — против Владимира. Вернее, против той щели в его душе, которую оставила утрата. Его можно использовать как… клин. Чтобы расколоть камень, в который превратилось его сердце. Чтобы напомнить ему, кем он был. Но это опасно. Если тень в нём сильна — такой удар может не расколоть, а добить последнее человеческое. Или вызвать ярость от осознания потери.

Старуха отступила от стола и начала ходить по избе, её шаги были твёрдыми, продуманными.

— Слушайте. У вас два дня. И два козыря. Солнцестояние — это не только его сила. Это и точка перелома, когда границы тонки, но и законы меняются. То, что было привязано, можно отвязать. То, что было заперто — выпустить обратно.

Она остановилась, глядя на них:

— Первое. Гребень нужно «перенаправить». Для этого нужна кровь Кати и мои травы. Но сделать это надо не здесь. Нужно место силы, связанное с водой и границей. Старый мельничный порог на реке Чёрной, ниже по течению от Каменистого. Там вода режет камень, разделяет берега. Там и проведём обряд, на закате, за день до солнцестояния. Затем гребень будет у Кати. Я поеду с вами. Второе. Крест. Его нужно нести обратно в самое сердце его кошмара — в особняк. И вручить тому, чья память в нём зашита. Наталье. Только она сможет использовать его как ключ. Но вручить нужно в подходящий момент, когда мак даст ей просвет, а ярость Радогора будет отвлечена. Третье. Вам нужно попасть в дом в канун солнцестояния. Не тайком. Вас уже ждут. Значит, идти нужно с вызовом. Не как воры, а как… посланцы с возвращённым долгом. Четвёртое. Ваша главная цель в доме — не драка. Найти и разрушить третью сваю. Вы думали, это правило? Нет. После того, что вы нашли, я вижу иначе. Третья свая — это сам залог. Тот самый обмен: сила Радогора в обмен на светлую часть души Владимира. Ритуал солнцестояния — это финальный акт, чтобы закрепить сделку навеки кровью Кати. Но если вернуть залог до акта — сделка станет хрупкой, как лёд по первому морозцу. Крест в руках Натальи — это и есть начало разрушения той сваи.

Велеслава подошла вплотную к Денису. Её ладонь легла ему на плечо — не мягко, а твёрдо и весомо, как кладёт руку лесник на ствол молодого, но крепкого дубка.

— Помни, внучек, — её голос звучал тихо, но каждое слово врезалось, как резцом по кости. — То, что вы затеваете… это не просто бой с тенью. Вы пальцами будете водить по самой ткани мира, пытаясь распустить чужую вышивку. Перенаправляя гребень…

Она замолчала, её взгляд ушёл куда-то вглубь, за стены избы.

— Что? — спросил Денис, чувствуя, как под её ладонью по спине пробегает холодок.

— Ты зовёшь на помощь не просто сон-траву, — сказала она, возвращаясь в настоящее. — Ты стучишь в двери, за которыми ходит сама Марена-зима. Владычица стужи, забвения, долгого сна. Она не добрая и не злая. Она — закон. И если позвать её без должного уважения и чистоты в сердце… она может забрать не только врага. Она может решить, что пора укладывать спать всё вокруг. Навсегда.

Денис молча кивнул, глотая сухость во рту.

— Значит, нужно быть… осторожными с словами? С обрядом?

— Нужно быть осторожными с намерением, — поправила его бабка. Её пальцы слегка сжали его плечо. — Неси в себе не одну только ярость. Ярость — это его оружие. Его сила — в голоде и в памяти о старой власти. А твоя сила… — она ткнула пальцем ему в грудь, прямо над сердцем, — здесь. В том, что вы защищаете жизнь. В том, что вам есть что терять. Держись за это. Пусть это будет твоим щитом и твоей стрелой. Чистота намерения — вот что отличает ведуна от колдуна. Первый служит ладу, миропорядку. Второй — рвёт его ради себя.

Потом она отпустила его и повернулась к Александру, который стоял, сгорбившись, у печи. Её взгляд смягчился, но не стал менее пронзительным.

— А ты, путник с раной в душе… Подойди.

Александр нехотя сделал шаг.

— Твоя боль и вина — они как камни в котомке. Тяжело нести. Согнули спину.

— Я их заслужил, — глухо ответил Александр, не поднимая глаз.

— Может, и заслужил. Но сейчас — слушай меня. Эти камни… сейчас они могут стать не грузом, а компасом.

Александр наконец поднял на неё взгляд, в его глазах было недоумение и тень надежды.

— Компасом? Как?

— Ты знаешь, каким он был. Ты помнишь лицо друга, а не маску. Ты видишь исказившееся зеркало — и потому само искажение для тебя яснее, чем для тех, кто никогда не знал оригинала. Эта боль, эта горечь узнавания… веди их по ней. — Она кивнула в сторону Дениса. — Веди их к той самой щели в его броне. Туда, где ещё может оставаться слабина. Туда, куда надо вогнать клин.

Пока Денис застёгивал рюкзак, Велеслава жестом отозвала его в тёмные, пропахшие дымом и сушёной мятой сени. Отсюда не было слышно Александра.

— Держи, — она сунула ему в руку маленький, тёплый свёрток, зашитый в грубую кожу. Внутри что-то было твёрдым и неровным.

— Что это, баба?

— Уголёк, — сказала она, понизив голос до шёпота, полного древней силы. — Не просто огниво. Его добывали по старине, высекая искру из камня особым кремнем в определённую фазу месяца. Огонь от него — чистый. Очищающий. Если тьма сгустится так, что не будет видно ни зги, если отчаяние начнёт душить… вспомни про него. Иногда лучшее заклинание против гнили — просто чистый огонь.

Денис крепко сжал свёрток, спрятал его во внутренний карман куртки, у самого сердца.

— Спасибо.

— И ещё, — она положила руку ему на щёку. Её ладонь была шершавой и бесконечно тёплой. — Помни свой узел. Девонька твоя сейчас… она как тростинка на зимнем ветру. Дух её крепок, я чувствую. Но сердце… Сердце может дрогнуть не от своего страха. А от страха за других. За девочку. Она может забыть, что её саму тоже нужно защищать. Что за неё тоже борются.

Она пристально посмотрела ему в глаза, и в её взгляде была вся мудрость и суровость рода.

— Будь для неё скалой, внучек. Не дай ей усомниться. Не дай ей подумать, что это битва только против него. Напомни ей, что это битва за неё. За её жизнь, за её право быть собой, а не сосудом для чужой проклятой крови. В этом — твоя главная задача. Понял?

Денис глубоко вдохнул, чувствуя тяжесть этих слов и ответственности, что легла на его плечи вместе со свёртком.

— Понял, баба. Не подведу.

— Знаю, что не подведёшь, — она потрепала его по щеке и отступила в тень. — Идите уже. И возвращайтесь. Поедем вместе к реке Черной…