Глава 18. Его секрет

Нет ничего хуже, чем просыпаться под звон оружия и выкрики.

Пугаюсь спросонья ужасно — до колотящегося сердца и дрожи в пальцах. Откидываю одеяло, пытаюсь выкарабкаться из постели, путаясь в платье. За окном снова утро, качка усилилась и каюту болтает туда-сюда. За ночь я оценила прелести устройства кровати, бортик которой не дал мне вывалиться.

Снова какие-то крики из-за переборки.

Мои босые ноги опускаются в мягкий ворс пушистого ковра — красного с золотыми и коричневыми узорами. И куда этот Ужасный Принц мои бальные туфельки подевал? Спрятал, чтоб не сбежала? Или я их по дороге где-то посеяла? А-а-а… не важно! Времени нет искать.

Пошатываясь, кидаюсь первым делом к окну — вернее, иллюминатору. Отдёргиваю штору, но меня поджидает разочарование. Он выходит, вопреки моей надежде, не на море, а на палубу. Ничего не понятно. Там кто-то сражается? Нас берут на абордаж? Флотилия с Материка догнала?

Бросаюсь к выходу, покачиваясь и цепляясь руками за воздух, но притормаживаю. Оглядываюсь на Подарка.

— Эй, изменник — ты со мной?

Делать мне больше нечего. Я теперь не единственный твой защитник. Сегодняшнюю вахту уступаю твоему жениху. А я ещё не выспался как следует.

С досады я даже ногой притопнула. Как можно дрыхнуть?! Неужели он не слышит!

Так… куда теперь? В панике вижу две двери из каюты — обе невысокие, со скруглёнными краями и плотно пригнанными дверьми. Открываю наобум первую попавшуюся и попадаю в небольшую уборную со всей причитающейся обстановкой. Времени рассматривать нет, захлопываю дверь обратно, спешу к другой.

Открывается она внутрь — видимо, если снаружи много воды окажется, чтобы можно было отворить ее и выйти.

На палубу едва не вываливаюсь — не ожидала, что за порогом окажутся три узкие ступеньки вниз. Капитанская каюта находится на возвышении, словно на троне. В какой-то маленькой постройке, напоминающей домик, прилепленный сверху корабля. Знать бы ещё, как эта ерунда называется. И охота же морякам придумывать себе особый птичий язык… наверное, специально, чтобы никто, кроме них, не понимал. Чувствовать себя посвящёнными в какое-то сакральное знание, недоступное простым сухопутным салагам… то есть смертным.

В первое мгновение просто теряюсь под ослепительно ярким солнцем, которое заставляет сощуриться и прикрыть глаза ладонью. Поджимаю пальцы босых ног на грубо зашкуренных досках. По счастью, палуба достаточно нагрета, хотя опасность загнать занозу вполне реальна. А когда открываю глаза, проморгавшись…

Надо мной — головокружительный лабиринт белых парусов, канатов и мачт. Кажется, если буду долго его рассматривать, превращусь в чайку и улечу, заблужусь в них навсегда. И что-то внутри меня отзывается на такую перспективу сладким трепетом. Там вьётся ветер и наполняет паруса свободой. Там все тревоги остаются позади. Там новая жизнь расправляет крылья.

За один глоток такой свободы можно отдать десяток лет рабства в тугих корсетах и среди злобных улыбок, едва прикрытых веерами.

Никогда не видела всего этого так близко — наверное, потому и была так оглушена в первый миг. На борту «Старой Калоши» капитан не выпускал меня из каюты, которая была глубоко в трюме — по соображениям безопасности. Свежий морской ветер в лицо — как тот, что треплет сейчас мои волосы — мне только снился.

Встряхиваю головой и опускаю взгляд. Сейчас не время, совсем не время для таких глупых мыслей! Я же искала…

Я нашла.

На палубе в трёх шагах от меня стоит плотным кольцом команда разномастных моряков, человек двадцать — и все пялятся на меня. Во все глаза. Некоторые раскрыв рты.

Спокойно так стоят — и не похоже, будто здесь идёт морское сражение.

Вот я дура сонная! В центре круга просто кто-то разминается на мечах. Парочка моряков. Я даже уверена, что узнаю одного из них. И то верно — за последние дни засиделся на одном месте, сердешный.

И что теперь делать? Смущаюсь ужасно. Это вам не светское мероприятие, к которым я была приучена сызмальства — как встать, как пройти, как кивнуть, с какой интонацией бросить учтивую фразу… чего от меня ждут эти люди, я понятия не имею. И молчать дольше мне тоже кажется плохой затеей — это уже становится невежливым. Надеюсь, хоть мои босые ноги не видны под складками юбок.

Взгляд выцепляет из толпы высокого плотно сбитого бородача в синем, распахнутом на груди мундире, которого как-то я уже видела с Генрихом — он еще застал нас… вместе в зимнем лесу. Рядом с ним — щуплый матрос, почти мальчик, в красной косынке на волосах, по-пиратски завязанной сзади, ещё парочка типов весёлой наружности…

Вдруг вижу себя чужими глазами. Растрепанные со сна золотые локоны, которые я так и не успела привести в порядок после всех своих приключений. Ужасно неуместное здесь бальное платье с пышными, хоть и мятыми юбками, переливается на солнце как драгоценность. Наверняка совершенно заспанное лицо со стыдливым румянцем, который, судя по всему, получил уже на моём лице постоянную прописку с тех пор, как в мою жизнь ворвался один улыбчивый ураган. Ага, и ещё я на паруса только что битый час пялилась как идиотка.

Шепоток среди моряков:

— Это она? Та самая, ну…

Кто-то присвистнул:

— Да-а… повезло же Ястребу! Ради такой женщины стоило совать голову в пасть тигру…

Этот кто-то тут же получил подзатыльник от бородача, который, надо сказать, и сам рассматривал меня с особым любопытством.

— Так, бездельники, а ну-ка расступись! Пропустите леди к нашему капитану!

Через образовавшийся проход вижу, наконец, Генриха, который замирает при виде меня и опускает меч. Тут же расцветает улыбкой, отирает лоб рукавом, передает оружие напарнику и… идёт прямиком ко мне. Чувствую непередаваемое облегчение. Кажется, я начинаю потихоньку привыкать к тому, что рядом есть кто-то, кто во всём разберётся. Очень странное, надо сказать, ощущение. Но… дико приятное.

— Ты чего с таким перепуганным лицом выпорхнула на палубу? Что-то приснилось?

— Мне… показалось, тут битва. Испугалась за одного знакомого Принца.

По-прежнему чувствую неловкость. И не только от того, как близко, по-хозяйски вторгается в моё личное пространство Ужасный Принц — этикет дозволяет подобные вольности только между супругами и близкими родственниками. А уж нормы этикета вбиты мне куда-то в костный мозг прямо с пелёнок. Хотя… какие к морским демонам между нами нормы этикета?! Этот несносный человек пересчитал пальцами каждый позвонок на моей спине.

Неловко скорее от того, что все эти незнакомые люди тоже видят, что расстояние между мной и Принцем такое, что едва ладонь можно просунуть. Не то, чтобы меня сам этот факт расстраивал… но всё же при свете дня и на людях воспринимается не так, как в потёмках и наедине.

И к тому же все, не скрываясь, пялятся на нас и греют уши, ловят каждое наше слово. Да ещё палуба под ногами качается…. Этим-то хорошо, такое чувство, будто приклеенные все. Теперь понятно, откуда у Генриха такая походка странная — как у крадущегося кота. Здесь надо грацию иметь как балерине, чтобы не падать. А я балетом никогда не занималась.

Как раз в этот момент палуба в очередной раз взбрыкивает под ногами. Ужасный Принц ловит меня за талию и крепко-накрепко прижимает к себе, словно читает по лицу все мои сомнения и решает пресечь на корню любые попытки к бегству.

Поворачивается вместе со мной к своей команде. Да как выкрикнет — я чуть не оглохла:

— Эй, парни! Представляю вам «пока-ещё-мисс» Эмбер «пока-ещё-Сильверстоун»! Мою невесту.

Толпа взрывается приветственными возгласами и поздравлениями.

Значит, этот нахал всё-таки пытается отрезать мне пути к отступлению! Ну, посмотрим кто кого.

Пытаюсь отстраниться… с нулевым успехом, правда. Кажется, кто-то натренировал железные мускулы на всяких там штурвалах… или чем там капитаны кораблей такие мускулы зарабатывают.

Но рот-то он мне не затыкал! Пока ещё. Ну я и сказала громко — практически командным голосом. Папенька бы гордился — он всегда ругался, что я мямлю.

— Я не его невеста!! Так что не с чем поздравлять. Просто… в гостях. По любезному приглашению вашего капитана. Эм-м-м… в высшей степени учтивому приглашению.

Воцарилась тишина, моряки поперхнулись поздравлениями.

Железная рука вжала меня так тесно в соседний бок, что всё дыхание выбила. Не снимая улыбки, Ужасный Принц склонился к моему уху и прошептал:

— Так-та-ак… у нас тут бунт на корабле, да? Кажется, кто-то напрашивается, чтоб его на неделю заперли на гауптвахте… м-м-м… под личным надзором капитана?

И тут в недоумённой тишине раздался гогот бородача. Он сложился пополам и принялся хлопать себя по коленям, заходясь в оглушительном смехе.

— Морж, что смешного?! — огрызнулся Генрих.

Я встрепенулась, услышав знакомую кличку. Ага, судя по всему, это и есть тот самый Морж, который оттолкнул моего Принца с траектории полёта отравленного кинжала…

— Ох, п-прости… чтоб мне тыщу лет дохлыми кашалотами питаться… не думал, что доживу до дня, когда нашему Ястребу откажет девушка! А я говорил тебе, что однажды найдёт коса на камень! Ах-ха-ха!..

Генрих стал стремительно краснеть — то ли от гнева, то ли… не знаю, вид у него стал весьма странный. И если бы я не знала его так хорошо, сказала бы, что он смутился. А потом как гаркнет хорошо поставленным капитанским тоном:

— Я смотрю, у кого-то свободного времени много, языком чесать? Так, а вы все что тут расселись?! Мар-р-рш по местам!!

Команда нехотя разошлась кто куда, бросая на нас любопытные взгляды. Кто-то полез по снастям наверх. Рядом с нами остался только тот, которого называли Моржом. Генрих положил мне тяжёлую руку на плечи и придавил так, что у меня коленки подогнулись. Сказал зловещим тоном, который не сулил мне ничего хорошего:

— Птенчик, а пойдём-ка отведу тебя обратно…

— Как ты её назвал?! — пронзительно-синие глаза бородача уставились на меня с неслабым изумлением. Мой внутренний компас любопытства моментально указал на него стрелочкой как на поставщика очень интересной информации. Я навострила уши. — А не тот ли это «Птенчик»…

— Ещё одно слово… — взвился Ужасный Принц, и мой «любопытометр» зашкалил. Я встала как вкопанная и сделала всё от меня зависящее, чтобы притормозить.

А Морж между тем хмыкнул и склонился ко мне ближе, внимательно вглядываясь умными глазами, в которых были добрая улыбка и… уважение.

— Пусть он меня потом хоть морским ежам скормит, но я скажу. Мисс, что бы этот оболтус не начудил — простите его! Просто имейте в виду. Вы — единственная женщина на моей памяти, которая заставила его, когда-то давным-давно, повернуть корабль, едва выйдя в море. А потом напиться до смерти и всю ночь до рассвета доставать меня рассказами о «ветреных девушках, которые спешат выпрыгнуть замуж, стоит только отвернуться».

Я застыла, осмысливая. Мне… послышалось?! Этот человек правда сказал мне сейчас, что Ужасный Принц… что же, возвращался за мной в тот раз? Когда мне было семнадцать, и мы бродили с ним по тёмным коридорам, и он лечил меня от страха темноты… После того, как с таким пафосом вещал о том, что ему не нужны обязательства… а потом подарил на прощание полную шкатулку пряностей и ушёл на своём дурацком корабле в море… он возвращался за мной?! А я оказалась уже помолвлена…

Я медленно повернула голову на Генриха и посмотрела на него новыми глазами. Он же сверлил гневным взглядом усмехающегося бородача и выглядел так, будто борется с желанием выбросить его за борт. Пару мгновений царила предгрозовая тишина, а потом мой Ужасный Принц процедил сквозь зубы:

— Ну, я тебе это припомню…

— Да уж припомни, будь другом! — снова расхохотался Морж, даже не пытаясь сдержать веселья. — И учти, должен будешь! Я ещё придумаю, чего с тебя состребовать, Твоё растудыть мою медузу Высочество! После того, как на свадебке твоей погуляем.

И подмигнув мне, бородач развернулся на пятках и довольно посвистывая, убрался с глаз долой.

А я продолжила остолбенело пялиться на Генриха. Внутри у меня царила полная неразбериха. Я не знала, что и думать.

Он же смотрел куда-то в сторону. Только дышал тяжело, словно бешеный бык, который раздумывает, на кого бы броситься.

— Ты… — начала осторожно я.

— Не было такого!! — рявкнул на меня Генрих. — Мало ли что этому каракатицыну сыну по пьяни послышалось!

— Хорошо-хорошо! Не было, так не было, — поспешно согласилась я, расплываясь в ужасно глупой и до невозможности счастливой улыбке.

— И чего ты улыбаешься? — накинулся на меня Ужасный Принц, грозно хмуря брови. Ох, кажется, я тут осталась единственным громоотводом. Остальные благоразумно сделали ноги. Щекотные мурашки внутри предупредили, что сейчас он будет отыгрываться на мне. Мурашки как обычно не подвели. Они очень чуткие стали с недавних пор.

Одним резким движением меня подхватили на руки.

— А раз уж мы прояснили, Птенчик, что нечего тебе развешивать здесь уши и слушать всяческие пьяные байки… почему бы нам не заняться более насущными вопросами?

— Это какими? — спросила я, смирно складывая ладошки у него на груди и блаженно прижимаясь щекой. Счастье есть, оказывается! И его не испортят даже замёрзшие как ледышки ноги.

— Мне категорически не нравится, как мои матросы смотрят на тебя в этом платье. Всё-таки, единственная женщина на корабле, хоть и без пяти минут капитанская жена.

— Это будут очень долгие пять минут, если ты мне не расскажешь, с чего бы за мной возвра… бу-бу-бу…

Это меня нахально прижали лицом к широкой пиратской груди так, что я вынуждена была временно перестать выводить её обладателя на чистую воду.

— … и поэтому я решил предпринять кое-какие меры! — заявили над ухом таким ковар-рным тоном, что мурашки пустились в радостный предвкушающий пляс.

Очень быстро и без лишних разговоров меня прямо на руках затащили обратно в капитанскую каюту. Бесцеремонно сгрузили в койку. Я приподнялась на локтях, лёжа на спине, и стала с любопытством ждать, что будет дальше. Но даже я недооценила коварство рассерженного Ужасного Принца.

Он снова уселся на край постели, а потом внаглую взял обеими руками мою босую стопу и приподнял её, словно взвешивая. Моей замёрзшей ноге это самоуправство пришлось очень даже по вкусу — такие горячие были у него руки. А потом правая ладонь Генриха, слегка погладив свод стопы, двинулась выше, сдвигая шелестящую золотистую ткань с тонкой щиколотки. И ещё выше, очень-очень медленно… до середины икры…

Серый потемневший взгляд, в котором всё ещё клубились бури, впился в моё лицо.

— Знаешь, что я думаю, Птенчик?

— Боюсь спрашивать… — ответила я, задыхаясь.

— Это платье привлекает слишком много ненужного внимания. Его пора снять.