Глава 22. Свет из пустоты

Меня разбудили шорох ключа в замочной скважине и тихий скрип двери. Я резко села в постели, всматриваясь в ночную тьму. Поняла, что когти тревоги на сердце так и не разжались, а сон не принёс облегчения натянутым нервам. В глубине матового камня скупо задрожал огонёк, когда Подарок пошевелил ушами в ответ на моё движение, не просыпаясь.

Впрочем, тревога забилась куда-то в самый угол сознания, когда я разглядела знакомый силуэт в дверном проёме. Она не могла выдержать конкуренцию с тем оглушающим букетом эмоций, который мне дарило одно появление моего мужчины рядом.

Я молча подвинулась, давая ему место на краешке постели. Побоялась что-то говорить, чтобы не сказать слишком много.

Приглашением немедленно воспользовались. Генрих не зажигал света, хотя под потолком висел масляный фонарь на ворвани — китовом жире. Его называли «безопасным», потому что прочное стекло было закрыто решёткой из чугуна, чтоб не побился даже при падении. Но всё равно без крайней необходимости не использовали — нет ничего опаснее пожара на море.

— Не спишь? — он по-хозяйски положил руку на мою лодыжку, укутанную одеялом.

Я покачала головой. Через иллюминатор, не закрытый шторой, проникало достаточно бледного ночного света, чтобы моё движение было заметно. Говорить не хотелось. Хотелось молча посидеть рядом. По осторожным движениям Генриха и его сдержанному виду я поняла, что новостей нет.

— Я допросил всех, кто находится на корабле. Все как один клянутся, что близко не подходили к нашей каюте.

От слова «нашей» у меня в груди разлилось тепло. Немножко легче стало дышать.

— А… Эдвард? — не удержалась я. Меня тревожило его поведение. Мне не нравился он сам. Но не получается ли так, что я пытаюсь искать потерянные ключи под фонарём просто потому, что там проще всего?

Генрих нахмурился.

— Я к нему заходил. Лежит весь зелёный, утверждает, что у него приступ морской болезни и что шагу не может из каюты ступить. Вид и правда крайне нездоровый. Я приставил к нему Моржа, чтоб последил. Остальных разбил на группы и строго-настрого запретил ходить по одному. Все должны присматривать за членами своей группы…

Он осёкся и замолчал. Я положила ладонь на его руку:

— Что тебя беспокоит? — робко спросила я.

Мои пальцы немедленно сжали в ответ.

— С этими ребятами я прошёл огонь и воду. Противно подозревать кого-то. Противно заставлять их становиться соглядатаями друг для друга.

— Ну так может… не нужно? В конце концов — ничего же плохого не случилось, всего-навсего испачканное платье… мало ли, зачем человек заходил в каюту — может, тебя искал…

Генрих покачал головой.

— Ты не понимаешь. Дело не в этом. Никто не признаётся, что был в каюте! Вот что плохо. Я приказал обшарить весь корабль — от бушприта до трюмов. Никого постороннего нет. Это может означать только одно — кто-то из тридцати четырёх врёт. А я абсолютно уверен только в себе, тебе и Морже.

— Хм… зачем бы кто-то стал врать о том, что просто заходил в капитанскую каюту?

— Это меня и тревожит. Зачем? Неужели и здесь нашли желающие польститься на ушастого?..

Я вздохнула и провела по каменной спинке спящего лиса ладонью. Я не стала говорить этого Ужасному Принцу — но учитывая, скольких людей ослепляло притяжение Замков роз… я бы не удивилась, что ещё один несчастный пал жертвой безумия.

— И что теперь?

— А теперь, Птенчик, будем надеяться, что слежка и обыск заставят эту сволочь, кто бы он ни был, на время присмиреть. Рано или поздно он себя выдаст. А пока… я тебя одну больше на минуту не оставлю.

Когда-то давно я думала — каково это?.. быть с кем-то. Наверное, ужасно сложно! Мужчины вообще сложные существа — непонятные, другая Вселенная. Что я буду делать, если вдруг один из них станет частью моей жизни? Что говорить? Вдруг у меня ничего не получится? Я покажусь глупой, наивной или наоборот, слишком умной и высокомерной…

И вот теперь оказалось… это просто. Это очень просто — сидеть в темноте и молчать. Это очень просто — твоя рука в его руке и пульс в унисон. И не надо никем казаться и думать над словами. Достаточно просто быть рядом.

— Знаешь, а я по тебе успела соскучиться.

Морщинка меж хмурых бровей разглаживается, и это безумно меня радует. Не по себе без его улыбки — как будто моё личное солнышко выключили. И кажется, в моей тайной шкале неприятностей появились новые деления. Теперь она выглядит примерно так: «всё плохо», «всё из рук вон плохо», «всё хуже некуда», «Ужасный Принц перестал раздаривать направо-налево свои улыбки», «ураган, потоп, землетрясение, извержение вулкана и мы все умрём». Именно в такой последовательности.

Он протягивает левую ладонь к моему лицу, и я трусь об неё, как котёнок.

А потом Генрих застывает и отдёргивает руку.

— Что это? Я не понял — ты… плачешь?

Испуганно провожу кончиками пальцев по ресницам и понимаю — он прав.

— Так… Птенчик, кажется, я забыл допросить своего главного пассажира. Ну-ка признавайся, что случилось?

— Ничего, всё замечательно!

— Эмбер-р-р…

Угрожающие нотки в голосе моего Принца дают понять, что он из меня душу вытрясет, но добьётся ответа. А я… вслушиваюсь в себя и отчётливо слышу, как внутри перекатываются холодные глыбы льда.

— Я просто… не привыкла быть такой счастливой. Я боюсь. Ужасно боюсь — вдруг что-то случится… тебя и так слишком много рядом. Раньше ты был как метеор — врывался в мою жизнь на пару мгновений, чтобы снова бросить. Сейчас… слишком непривычно. И я всё жду, жду — что вот ещё немного, и это закончится, и я снова проснусь одна и…

Сбивчатую речь, которая словно вода из треснувшей вазы, всё льётся и льётся из меня, мне не дают завершить.

Ужасный Принц молча скидывает с себя алый китель — какого-то совершенно пиратского удлинённого покроя, закутывает меня им почти всю, а потом я взлетаю и в мгновение ока обнаруживаю себя у него на руках.

— Т-ты что делаешь?!

— Мы идём сгонять с тебя хандру. Для которой нет совершенно ни одной причины, — очень спокойно и очень серьёзно заявляет мне похититель. — Глаза закрой и не открывай, пока не скажу. Сможешь? Или завязать?

— Смогу! — отвечаю неуверенно и прячу лицо у него на груди, затихаю, как будто я смертельно испуганный зверь, который добрался, наконец, до надёжного укрытия.

А потом меня куда-то несут — осторожно и бережно, и даже качка и ночной ветер, полный прохлады не сбивают робкой тёплой надежды, прорастающей у меня внутри. Что вот на этот раз всё точно будет хорошо.

Ощущение полёта в его сильных руках играет со мной злую шутку — потому что я совершенно теряю понимание направления. Не знаю, куда меня тащат — вперёд или назад, влево или вправо, вверх или вниз. Кажется, обнимают уже одной рукой — крепко-накрепко за талию — и кажется, усиливается холодный ветер, который бросает мне в лицо волосы. Теперь я понимаю, что чувствует звезда, что висит в бездонной пустоте космоса — без направлений и ориентиров, только ощущение плавного полёта по заданной кем-то орбите. Только тьма вокруг — тьма и…

— Открывай.

…ослепительный свет миллиардов звёзд вокруг, которые так близко, что можно потрогать ладонью. А палуба корабля — далеко-далеко внизу, и кажется, давно уже растворилась в этой ночной тьме. Осталась лишь крохотная огороженная площадка марса под ногами — на самой вершине грот-мачты, там, где чуть слышную музыку волн заглушает музыка звёздного неба. И обнимающие меня руки.