Глава 25. Калейдоскоп

Почему палуба кажется мне тщательно подготовленной сценой, на которую выходят актёры? Так заботливо выставлен свет… звёздный и лунный здесь уже теряются, вытесненные белым фонарным. Да ещё дежурные матросы зажигают несколько новых фонарей по приказу капитана — и те роняют вполне привычные жёлтые лучи. Всё, чтобы лучше видеть выражения лиц.

Капитан заставляет команду выстроиться перед ним. Слушаются его беспрекословно — по мрачному лицу всегда улыбчивого Принца любой дурак бы понял, что дело дрянь. Люди просто стоят, переминаются с ноги на ногу, переглядываются с озабоченными минами, а некоторые переговариваются тихо — но как один замолкают, стоит на них упасть прищуренному пристальному взгляду Генриха. Я сама, наверное, под палубу бы провалилась и призналась даже в тех грехах, которых у меня отродясь не бывало, если б меня сверлили таким взглядом.

Последними с нижней палубы поднимаются двое. Эдвард Винтерстоун — всё в том же алом маскарадном кителе. С подозрением всматриваюсь в его лицо. Похоже, он не шутит насчёт болезни — весь бледный, с кругами под глазами, идёт покачиваясь, так что его выводит под локоть дядюшка Морж. Эдвард не выпускает из рук носового платка и без конца отирает лоб от испарины. У самого Моржа почему-то перевязана ладонь — этой повязки не было днём.

Стоять Эдвард, очевидно, не может — его посадили у шлюпки, и он тут же прислонился к ней спиной, поглядывая на всё сборище раздражённым взглядом человека, которого удерживает от ядовитого замечания только страх ещё больше разозлить капитана. А капитан со своей вспыльчивой натурой, который прогуливается туда-сюда перед шеренгой моряков, очевидно, едва сдерживается от того, чтобы найти какую-нибудь подходящую точку для выхода эмоций. Никому этой точкой становиться не охота, так что постепенно над палубой устанавливается плотная настороженная тишина. Только шум ветра и глухой рокот волн, да протяжный скрип корабельных снастей.

Как сказал Генрих? Тридцать четыре человека, не считая его самого, меня и Моржа. Пересчитываю сама и убеждаюсь — действительно, ровно тридцать четыре, не больше и не меньше. Впервые удивляюсь — почему так мало? Для такого огромного трёхмачтового корабля даже смешно… это вам не «Старая Калоша». Чтобы управляться со всеми этими парусами и такелажем требуется намного больше. Например, королевский линкор «Слава Стратагенетов», насколько я знаю, по размерам ненамного превышающий «Изгнанника», обслуживает более сотни человек. Особенно важно это во время шторма или морского боя, когда нужно очень быстро и слаженно, а главное одновременно управляться со всеми этими парусами и верёвками с их бесконечными зубодробительными названиями. А тут… тридцать четыре?

Кажется, мои мозги основательно встряхнул тот смертельный ужас, который я пережила только что. И это, пожалуй, их основательно прочистило. Пора вспоминать о том, что я не только влюблённая девушка, которая, надо признаться честно хотя бы самой себе, на волне непривычных чувств перестала замечать всё вокруг. А весьма сообразительная Леди Доктор, и мозгов мне хватило не только на звездоскоп — надёжная память, любовь к деталям и умение их подмечать не раз спасали меня в годы учёбы и вызывали уважение профессоров.

Отстранённо и словно через слой ваты слушаю, как Генрих кратко рассказывает своим людям о случившемся. Ропот, удивлённые лица… кто-то из этих людей абсолютно точно сейчас удивление разыгрывает.

Мой Ужасный Принц вновь повторяет, что раз корабль обыскан от бушприта до трюмов, это очевидно говорит о том, что среди нас спрятался подлый шакал. Надо найти.

Напоминает, что приказывал разделиться на звенья и никуда не ходить в одиночку. Даже матросы должны были нести дежурство попарно. Итак, кто за последний час отлучался?

Все отчитываются. Оказывается, что даже внизу в кубрике было организовано дежурство по двое — и дежурные клянутся, что никто из спящих не вставал и не выходил на верхнюю палубу. Морж с Эдвардом утверждают, что играли в кости и пили ром в каюте последнего, оба могут подтвердить алиби друг друга.

Кажется, допрос заходит в тупик. Я вижу, как злится Генрих, но ничего не может сделать.

Он проходит вдоль ряда, смотрит каждому в глаза.

Наконец, возвращается ко мне. У него очень усталый вид. Вспоминаю его слова о том, как невыносимо трудно ему подозревать кого-то из «своих». Сейчас он должен как-то сказать о том, чтобы все вернулись по своим местам и продолжили шпионить друг за другом, а мне объяснить, что ничего не вышло, и просто вернуть в каюту… По жёсткому блеску серых глаз вижу, что Генрих пытается подобрать нужные слова, но его упрямая натура никак не хочет признавать поражение, хоть и временное. Такое признание невыносимо ранит его гордость.

И кажется, сейчас именно тот момент, когда это я должна подставить ему плечо.

— Можно я… тоже посмотрю им в глаза?

Удивлённо выгнутая бровь, вопросительный взгляд.

— Только я видела все события этих нескольких дней изнутри. Только у меня в руках все кусочки мозаики. Вдруг получится сложить?

Кивком предлагает мне пройти вперёд. Сам — неотступно рядом, готовый в любой момент защитить, если ситуация выйдет из-под контроля.

Медленно иду, всматриваюсь в лица моряков. Чем больше этих лиц — сложных и простых, угрюмых и любопытных, молодых и не очень — проходит перед моими глазами, тем больше понимаю, что правда на поверхности, совсем рядом, и всему должны быть очень простые и понятные объяснения. Кажется, я вот-вот «ухвачу за хвост» мысль, что вот уже который день бьётся где-то на глубине сознания.

Встряска явно пошла мне на пользу. Обострила ум, который сейчас острым резцом отсекает от прошлого лишние детали, сохраняя важное.

Не раз и не два за эти несколько сумасшедших дней интуиция колола меня куда-то в солнечное сплетение на определенном событии, человеке или детали, которая не вписывалась в общую картину, казалась чужеродной. Я или отмахивалась от таких «подсказок» внутреннего голоса, или откладывала их в сторону, потому что никак не могла понять, из какой части картины выпала эта деталь и что она означает. Но вот теперь, кажется, их накопилась критическая масса. Мне просто нужно ещё раз перебрать их в ладонях, рассмотреть внимательнее… и тогда, быть может, они сложатся в цельный узор. Это как та детская игрушка с цветными стёклышками в трубке — калейдоскоп. Осталось всего лишь правильно встряхнуть.

И я начинаю «встряхивать» эти детали.

Наш первый капкан на Маску… человек в чёрном, которого Подарок так и не смог поймать…

Кровь на проломанном янтарном коконе…

Морж в кают-компании отчитывает молоденького матроса, не умеющего вязать узлы, и торопится выйти при нашем с Генрихом появлении…

Грязный след на забытом платье…

Подарок не приходит в себя — его странный сон, не дающий мне покоя…

Верёвки перерезали за те считанные минуты, что мы с Генрихом любовались звёздами… и мы не слышали не звука. А ведь такие верёвки крайне прочны, их не разрежешь маникюрными ножницами, их надо пилить — и как мы могли не услышать шум?..

Отравленный лимонад… горечь, что должна была замаскировать яд…

Скорпионы в пирожных… кинжал из темноты — он не подействовал. Любое нападение на меня «в лоб» с холодным оружием не подействует, поэтому убийце пришлось искать незаметные способы, которые не насторожили бы лисёнка…

На корабле слишком мало команды… их радость и восторженные взгляды при виде меня… давно не видели красивых женщин? Радость за капитана — или нечто большее?..

Парнишка в красной косынке всегда отводит глаза при виде меня, он не пялится в отличие от остальных… что-то знает?

Запах в нашей… в капитанской каюте, когда мы вернулись с Генрихом и нашли платье — слабый, еле различимый, но его точно не было, когда мы уходили. Почему-то он вызывал у меня ощущение диссонанса, как будто на корабле он чужероден и не вполне вписывается в атмосферу…

Жаба так настойчиво приглашает меня на маскарад, хотя очевидно терпеть не может… гадость, которой отравилась её дочь — без сомнений предназначалась мне…

Морж оттолкнул Генриха с траектории полёта кинжала. Из тёмного переулка! Как он вообще успел его заметить? Знал заранее, или есть другие объяснения?..

«Два пирата» на маскараде, в одинаковой одежде… Генрих выворачивает свой пиратский сюртук наизнанку, чтобы слиться с темнотой…

Удивлённые голубые глаза служанки с графином в руках… Какая-то деталь в комнате с раздавленными скорпионами, которая после её ухода показалась мне неправильной…

«Красная Маска» получает заказ после «Серой Маски», который не справился… значит, должен убить Генриха. Почему охота велась и на меня? Хотели убить обоих? Или меня пытались убить не Маски, а кто-то другой? Кто именно был целью человека, так удачно перерезавшего верёвки этой ночью — я, Генрих или мы оба?

Буквы на бронзовом боке колокола складываются в слово… мне кажется, или один символ стёрт, и корабль раньше назывался по-другому?

Я перетряхиваю осколки правды в ладонях так долго, что в конце концов они складываются в картину, ослепительно ясную и логичную. Мне даже странно, что я до сих пор этого не поняла. Правда, остаются и лишние детали, но мне почему-то не хочется с ними расставаться. Та же самая интуиция, от которой я больше ни за что не буду отмахиваться, потому что она всего лишь напоминает о том, что уже заметил, но чему не придал значения мой трезвый рассудок, подсказывает — эти детали мне ещё пригодятся в будущем. Быть может, помимо картины, которую я сложила только что в первом приближении, когда-нибудь я смогу собрать и более масштабное полотно.

Ну а пока мне хватит и этого.

Останавливаюсь напротив одного из членов команды. Украдкой беру Генриха за руку и крепко-накрепко сжимаю его ладонь — он поймёт, что надо быть начеку.