Глава 24. С небес на… палубу

— Птенчик, если вот прямо сейчас ты раздумываешь над тем, как бы сбросить меня с мачты, — то крайне не советую! — сверкнул задорным взглядом мой Ужасный Принц. Одной наглой лапищей он продолжает держать меня за талию, другой уже примеривается, как поудобнее уцепиться за одну из многочисленных веревок, свисающих вниз. Мы замерли на самом краю марсовой площадки, и при взгляде на бурливое море и твёрдую палубу, до которой ой как далеко падать… то есть спускаться, я начинаю осознавать, что страх темноты — далеко не самый коварный страх.

— Это… почему ещё? Ты давно напрашиваешься. Сегодня просто была последняя капля, — проговорила я с трудом и нервно облизала губы. Порывом ветра мои волосы бросает в лицо Генриху, и он осторожно отводит их в сторону.

— А потому, мой самонадеянный Птенец, что сама ты отсюда ни за что не спустишься.

Я смотрю вниз, давя приступы головокружения, и не понимаю, как вообще он меня сюда втащил. Нет, я конечно, не слишком тяжёлая, цеплялась ему за шею крепко, да и вон та решётка из верёвок под нами выглядит достаточно надёжной… Но я-то не догадывалась, что происходит! А вот теперь… Нет, стоять на марсовой площадке в обнимку было очень даже ничего… пока Ужасный Принц всё не испортил своими «тактиками» и «стратегиями», конечно же. Но совсем другое дело — осознанно лезть снова как мартышки в качающееся от ветра переплетение тросов и понимать, что любое неосторожное движение и…

Дёргаюсь назад, пячусь, прижимаюсь спиной к спасительнице-мачте и ещё обнимаю её руками для надёжности, всем своим видом давая понять, что с места не сойду. Ну а что? Тут красиво, хорошо. Звёздочки светят, опять же. Тем более, первая брачная ночь у меня сегодня всё равно не планируется — спешить некуда.

Ужасный Принц хмурится и снова нависает надо мной суровой тенью. Заслоняя такие чудесные звёзды, между прочим!

— Птенец, только не говори мне, что вдобавок ко всей твоей охапке страхов и подозрений у тебя ещё и страх высоты.

— Не буду говорить, — отвечаю покладисто и слабо улыбаюсь.

Он вздыхает. Потом вздыхает ещё раз.

— А давай ты просто снова закроешь глаза?

— Но я же всё равно буду знать, что болтаюсь на такой высоте, с которой если упасть, от Птенчиков остаётся только горстка пёрышек!

На мои запястья, плотно прижатые к деревяшке мачты, ложатся горячие пальцы, уверенно сжимают.

— Птенчик доберётся до гнёздышка в целости и сохранности, если будет меня слушать. Всё просто — я говорю по порядку, что делать, ты делаешь. И возражения не принимаются. Пиратским пленницам возражать не положено…

— …только капитанским жёнам, я помню, — обречённо заканчиваю я, изо всех сил пытаясь унять дрожь в коленках.

— На самом деле, капитанским жёнам возражать тоже не положено, но к этому мы ещё вернёмся в своё время, — с убийственно-самоуверенной улыбкой заявляет Генрих, явно отвлекая меня от того возмутительного факта, что в этот самый момент он отрывает мои бедные ручки от мачты и укладывает их себе на плечи.

Я решаю не возмущаться подобным самоуправством, а лучше покрепче схватиться за новую опору. Потому что как-то особенно остро осознаю, что звёзды звёздами — а подо мной тонкий слой качающихся досок, и дальше много-много метров пустоты.

— Так-то лучше. А теперь, раз ты так боишься свалиться… не будешь против соблюдения техники безопасности.

В тёмно-серых как грозовые тучи глазах моего отчаянного пирата разгорелись ковар-рные огни, от чего у меня заныло сердце, а в животе разлилось предательское тепло. Мурашки-всезнайки подсказывают, что грядёт очередной безумный план.

— Как ты знаешь, Птенчик, проще всего соскользнуть, когда поверхность плоская и гладкая. Так что…

Наглые руки Генриха принимаются расстёгивать обратно весь длинный ряд пуговиц надетого на мне кителя. И зачём было застёгивать, спрашивается?.. Я собраюсь было возмутиться… но передумываю. В конце концов — техника безопасности на то и техника безопасности, что ею пренебрегать никак нельзя!

— Чем более выпуклой… является поверхность сопряжения, тем меньше вероятности, что отдельно взятый Птенец свалится с отдельно взятого пирата в процессе транспортировки, — заканчивает мысль этот самый пират с ухмылкой. А потом его руки одним быстрым движением скользнули под китель, ухватили меня за талию, горяча кожу под тонкой ночной сорочки, и он прижал меня к себе так крепко, что я даже ойкнула. От неожиданности тычусь носом в вырез распахнутой рубашки, мои ладони как-то сами собой перемещаются с плеч Ужасного Принца, обнимая его за шею… и я понимаю, что страх побеждённо отступает, разбитый в пух и прах… другими эмоциями.

— Согласись, так лучше? — с невинным видом интересуется Генрих, осторожно, чтобы не спугнуть, продвигаясь вместе со мной обратно к краю марсовой площадки. — Хотя я, конечно, предложил бы меня ещё ногами обхватить для верности…

— А я бы тебя стукнула, но боюсь равновесие потерять. Стукну, когда спустимся, — с не менее невинным видом перебиваю его я. Попутно констатирую, что краснеть и смущаться… не собираюсь. Вместо этого ощущение такое, будто в кровь впрыснули безумный коктейль из страха и чего-то другого, сладкого. Под воздействием которого у меня голова кружится уже не только от высоты.

Притихшая, замираю, вцепившись в своего Ужасного Принца — приникла к нему всем телом, словно плющ к скале. Прислушалась к ощущениям и поняла, что в голове зарождается… план. Собственный. Не менее коварный. Вот уж воистину — с кем поведёшься…

Генрих, по счастью, принял моё притихшее состояние за смирение и довольный, начал спуск. Тащить одной рукой меня, другой — скользить вниз по верёвкам вантов, и одновременно нащупывать ногой очередную горизонтальную "ступеньку" сети наверняка очень трудно, но он справляется почти без труда. Бравирует своей морской выучкой.

А раз ему так это легко… создаются отличные условия для реализации моего плана.

— Ну что, Птенчик, не страшно? — спрашивает весёлым тоном, на дне которого просвечивает беспокойство.

— Нет, — отвечаю и даже не кривлю душой. Оказывается, когда тебя обнимают — это сразу дарит ощущение безопасности. А вот мой Принц, кажется, всерьёз опасается, чтоб я не упала в обморок от страха. Что ж, сейчас ему будет сюрприз. Не всё ж ему надо мной издеваться. Главное, чтоб сам не упал от неожиданности. Вместе со мной.

Сжимаю руки чуть крепче, тянусь и тычусь носом ему в шею. Ужасный Принц слегка вздрагивает и прекращает спуск. Мы замираем на самой верхушке веревочной сети — великолепно для реализации моего плана.

Пробую его шею губами. В очередной раз дурею от запаха кожи. Наверное, та шкатулка с пряностью всё-таки сделала меня зависимой. По счастью, у меня под рукой теперь всегда есть объект зависимости.

— Ты. Что. Делаешь?

Ух, какие мы суровые! Ну да ничего — когда твои руки заняты девушкой и веревками, и перед тобой стоит благородная задача не свалиться с этой самой девушкой вниз, гораздо труднее разыгрывать из себя суровых неприступных пиратов.

Делаю ещё одно усилие, дотягиваюсь до уха, целую и шепчу:

— Думаешь, ты один умеешь строить коварные планы?.. Без сладкого он меня решил оставить… Чтоб ты знал, я с тобой превратилась в законченную сладкоежку! А мы, сладкоежки, можем быть очень жестоки и изобретательны, если у нас ломка…

Ну и прикусываю его за это самое ухо напоследок, чтоб убедился.

Генрих пыхтит… выразительно. Цедит сквозь зубы.

— Ну погоди у меня… вот доберёмся!..

— И что будет?.. — спрашиваю заинтересованно, а сама начинаю целовать его колючую щёку, потихоньку подбираясь к губам — компенсируя свою неловкость изрядной долей энтузиазма.

Кажется, мой всегда остроумный Принц растерял от удивления всё своё остроумие. Не может придумать достойный ответ? Я начинаю собой всерьёз гордиться. Особенно когда меня вместо ответа вот так красноречиво прижимают покрепче.

Правда, когда отворачиваются, становится слегка обидно. Что за Принц мне такой достался несговорчивый! Удлинил мне дорогу к цели. Ну да ничего, я девушка упрямая! Судя по тому, как раскачивается вместе со мной цель, мы снова движемся вниз — правда теперь почему-то медленно-медленно…

А потом резко дёргаемся — так, что у меня сердце уходит куда-то в пятки.

Генрих едва не выпускает из правой руки верёвку, которая проскальзывает в его ладони.

Кажется, мы сейчас… висим. И держимся каким-то чудом.

Разъярённый серый взгляд.

— Птенчик… держись за меня сама. Быстрее!

Не понимаю, что происходит, но в испуге цепляюсь за его шею как утопленник, и для верности всё-таки ещё и обвиваю ногами торс.

Ужасный Принц убирает руку с моей талии и хватается обеими ладонями за ванты над нами. С усилием подтягивается, перебирает руками — двигается по сети куда-то вправо.

Меня заливает паника и позднее осознание, что мы, кажется, только что едва не свалились. И стыд. Довыделывалась.

— П-прости… — шепчу непослушными губами, давя поступающие слёзы.

— Тише!..

Послушно замолкаю, всхлипывая, только прижимаюсь ещё ближе — всем телом, в смертельном ужасе. Воображение услужливо рисует, что только что могло произойти по моей глупости.

Мы снова спускаемся. Теперь — ужасно медленно, осторожно, и кажется, Генрих тщательно нащупывает каждую верёвочную «ступеньку», прежде чем поставить на неё ногу. Молчит, не смотрит на меня и ко всем моим страхам добавляется дикий ужас, что вот это пугающе каменное выражение лица — мне, и я его разочаровала.

Бесконечно долгий спуск с небес на землю… точнее, на палубу, заканчивается как-то неожиданно. Под нами твёрдая поверхность, я это чувствую, но по-прежнему не могу разжать рук и ног, скованных судорогой. А ещё, кажется, потихоньку реву.

Генрих пытается меня отцепить — но ничего не выходит. Я только цепляюсь за него ещё сильнее. С отчаянием жду, что он мне сейчас скажет — наверное, станет ужасно ругаться. И будет совершенно прав.

Осторожно и так бережно, что я начинаю реветь ещё сильнее, мой Ужасный Принц обнимает меня теперь уже обеими руками и несёт куда-то в тёмный закуток у основания мачты, гладит по спине.

— Тише, тише, Птенчик… всё уже позади! Всё хорошо.

— П-прости, прости меня пожалуйста… я такая дура… — всхлипываю и вжимаю зарёванное лицо ему в плечо.

Он вздыхает и целует меня в макушку. Говорит тихо и таким странным напряжённым тоном, что я немедленно понимаю — что-то не так.

— Эмбер, при других обстоятельствах я бы только порадовался тому, как ты ко мне прижимаешься… но сейчас мне крайне необходима свобода действий. Поэтому слезь с меня, а поговорим позже.

С усилием разжимаю конечности, нащупываю ватными ногами палубу. Генрих снимает мои руки с плеч… правда, одну ладонь оставляет в своей, и мне самую капельку легчает.

Ровно до того момента, как вижу, что он молниеносным движением выхватывает кортик, который, оказывается, всё это время носил на поясе. Длинное тонкое лезвие направлено в темноту вокруг нас.

Испуганно молчу, вообще не понимаю, что происходит, и боюсь спрашивать.

Меня осторожно тянут за руку, послушно иду. Здесь, у основания фок-мачты, подвешена рында — здоровенный, в треть человеческого роста, судовой колокол. В мрачноватом свете белого фонаря его бронзовый бок, на котором выдавлено скупое и строгое "Изгнанник", роняет призрачные отблески.

Не сводя напряжённого взгляда с круга темноты, Генрих говорит мне — так подчеркнуто невозмутимо, что у меня по спине начинают ползти ледяные мурашки:

— Эмбер, позвони-ка! Погромче и подольше. Вызовем наверх команду. Сама от меня на шаг не отходи, будь добра.

Наверное, примерно таким тоном капитаны объявляют, что впереди девятый вал, но всем матросам просьба сохранять спокойствие.

По-прежнему боюсь спрашивать, что происходит, послушно выполняю важное поручение. В ночной тишине звон рынды плывёт над морем мерно, тягуче, будто кладбищенский. Динь-дон-н-н-н… динь-дон-н-н-н… динь-дон-н-н-н…

Очень быстро к нам бросаются сперва дежурные матросы откуда-то с кормы и бака, а потом из недр корабля выбегают заспанные моряки. Стираю пальцами слёзы, расправляю плечи. Будущая капитанская жена должна сохранять выдержку истинной леди в любой ситуации.

Держащая меня ладонь слегка расслабляется. Прекращаю звонить. Генрих обнимает меня свободной рукой за плечи и прижимает к себе. И пока к нам подходят люди, скороговоркой объясняет тихо:

— Эмбер, ты совершенно ни при чём. Мы едва не убились не по твоей вине. Кто-то перерезал верёвки выбленков, так что под моими ногами оказалась пустота. На самом деле, твой «коварный» план спас нам обоим жизнь. Если бы я спускался чуть быстрее, от неожиданности вряд ли сумел бы удержаться на вантах и мы полетели бы вниз.

— Кто-то… перерезал верёвки?

— Если только они не исчезли сами собой, пока мы были на марсовой площадке — то да. — Генрих наконец-то бросил на меня взгляд, и я увидела в нём хищное выражение кота, выходящего на охоту. — И чтоб меня морская каракатица сожрала и выплюнула, если сейчас я, наконец, не выясню, кто.