Глава 2. Хрустальный лис

Следующее испытание обрушилось мне на голову, когда мне исполнилось десять.

Утро начиналось как обычно. Я проснулась в своей огромной постели под розовым балдахином, бросила тоскливый взгляд на длинный ряд кукол в шелках и бархате, что сидели у соседних подушек. Честно говоря, предпочла бы одного-единственного щенка, но папа не любил животных.

Кровать была слишком высока для меня, с неё приходилось сползать по приставной скамеечке.

По звонку колокольчика пришла горничная — нарядила в лиловое шёлковое платье, почти как у моих кукол, только в рост и расшитое аквамаринами по вороту, заплела хитрую косу из четырёх прядей. Самой мне одеваться и причёсываться не разрешалось — я не смогла бы повторить подобное произведение искусства на своей голове, а выглядеть полагалось всегда так, словно мы собирались на королевский бал.

Хотя, честно говоря, ни на какие балы мы никогда не выезжали. Редкие визиты вежливости соседям в те исключительные дни, когда отца не требовала к себе королевская служба — вот и всё развлечение. Даже в лес за пределами дворца мне по-прежнему ходить было не позволено. Я понимала, что после смерти мамы отец трясётся надо мной, как над хрустальной вазой, но всё равно тосковала одна в огромном дворце. Особенно грустно становилось, когда папа уезжал на очередные учения, и моими единственными задушевными собеседниками оставались куклы и книги.

Обе гувернантки, учитель — пожилой подслеповатый мистер Твиддик, и слуги отчего-то никак не отвечали на любые попытки хоть немного сблизиться и подружиться. Подозреваю, отец сделал им суровое внушение на этот счёт. Мисс Эмбер Сильверстоун, единственная наследница графа Сильверстоуна, должна была с детства осознавать, какое высокое положение в обществе она занимает…

От всего этого хотелось лезть на стенку. Но даже стенки в моей комнате были розовые.

Завтракала я за длинным-предлинным столом в столовой, где кроме нас с отцом дозволялось вкушать изысканные блюда только учителю и гувернанткам. Но мистер Твиддик обычно был слишком занят тем, чтобы успеть перепробовать из каждой тарелки, а мисс Бирлинг и мисс Поппс — тем, чтобы в сотый раз повторять наставления о том, какой из десятков столовых приборов использовать при каждой перемене, поэтому никакой интересной беседы снова не получалось. Тем более сегодня даже отца не было — его зачем-то вызвал в столицу король. Эх, прекрасная и солнечная Фрагонара — скорей бы её увидеть! Папа обещал, что, когда мне исполнится тринадцать, отпустит учиться в Эбердин, королевскую школу для высшего дворянства. Стоит ли говорить, с каким нетерпением я ждала этого момента? Но как же невыносимо было ожидание!

— Мисс Бирлинг, мисс Поппс — могу я прогуляться до оранжереи, посмотреть, как там орхидеи?

Обе мисс — одна высокая и худая, как зонтик, другая невысокая и плотная, как сапог, но с одинаково постными физиономиями — переглянулись, будто колеблясь. Я знала, что они ужасно дорожили своим очень прибыльным местом, поэтому больше всего на свете боялись одного — как бы не сделать чего-то, что рассердит графа. И потому тщательно взвешивали каждое своё слово и поступок. А иногда до умопомрачения долго советовались друг с дружкой по самому незначительному поводу, словно пытались переложить одна на другую ответственность за принятие решения. Наконец, слово для спича взяла старшая гувернантка.

— Мисс Сильверстоун… Его сиятельство граф ведь обещали прибыть сегодня! Более приличественно вашему статусу было бы встретить его не за пустопорожним времяпрепровождением, а за подобающими юной девице…

— Поняла я, поняла… — сморщив нос, я торопливо поблагодарила за трапезу и выскочила из-за стола. На занятия — так на занятия.

— Мисс Сильверстоун, не бегайте по коридорам! — торопливо прокричала вслед мисс Поппс и я, вздыхая, притормозила шаг.

Занятия с небольшими перерывами продлились до самого вечера. Правописание, математика и география — в классной комнате с мистером Твиддиком. Затем игра на клавикордах и живопись — за них отвечала мисс Бирлинг. Уже под вечер на вахту заступала мисс Поппс и я, зевая и потирая усталые глаза, осваивала нелёгкое искусство вышивки гобеленов золотыми нитями.

Когда солнце уже тронуло небесный холст закатными красками, я, наконец, не выдержала, дождалась, пока мисс Поппс задремлет в кресле, и сбежала.

Решила, что буду караулить папу в кабинете — он вечно первым делом идёт туда, и там я быстрее его увижу.

Тихо, как мышка вошла в пахнущую книгами и можжевельником комнату — почему-то было ощущение, словно я преступница, хотя ничего плохого вроде бы не совершала.

Подошла к отцовскому столу и принялась от нечего делать разглядывать лежащие на нём письменные принадлежности из благородного голубого малахита. Взгляд притянуло тяжёлое пресс-папье — на каменном постаменте сидел здоровенный хрустальный лис, наше фамильное гербовое животное. Я погладила большие уши, провела пальцами по спине, которая удивительно точно передавала рельеф шерсти… Длинный хвост обёрнут вокруг лап…

— Папочка, я так по тебе скучаю! — вздохнула я.

В глубине прозрачной фигурки вспыхнули розовые искры.

— Эмбер?! — поражённый голос отца зазвучал прямо у меня в голове. Приглушённый, точно через слой ваты.

Я испугалась, дёрнула рукой и лис грохнулся прямо на паркетный пол из морёного дуба. Рассыпался мелкими осколками, которые брызнули во все стороны, а голубой каменный постамент треснул пополам и остался лежать у моих ног. Розовые искры взмыли в воздух и растаяли без следа.

В комнате я была одна.

Где-то в солнечном сплетении зародился жар, растёкся кусачим огнём по венам, обжёг кончики пальцев.

Что со мной происходит?

Ужас сковал по рукам и ногам. Я просто не могла двигаться. Не знаю, чего испугалась больше — того, что меня накажут, или плавящего зноя во всём теле и голосов в своей голове, которые затихли, стоило угаснуть последней искре над осколками хрустального лиса.

Такой меня и нашёл отец, перепуганной насмерть, когда спустя полчаса вошёл в свой кабинет, — широким шагом, гремя окованными железом сапогами и тяжело дыша.