Глава двадцать девятая: Сахар (2)

     Джозеф между тем отошел наконец от Везувия и довольно-таки угрюмо предложил возвращаться. Элизабет бросила на него удивленный взгляд, не понимая, чем может быть вызвана такая реакция. Кажется, раньше он с большим усердием старался открыть ей глаза на отношение Энтони и вряд ли теперь мог быть недоволен их примирением. Однако брови у Джозефа были сведены, и сам он бросал на старшего товарища столь многозначительные взгляды, что Элизабет невольно становилось не по себе. Она не думала, конечно, что Энтони отвернется от нее из-за проблем с помощником, но желала их ему в последнюю очередь. И в этом опасении к моменту возвращения к гостям, кажется, сумела принять достаточно встревоженный вид, чтобы обмануть всех истинной причиной своего отсутствия.

     Ей пришлось взять на себя основной рассказ о произошедшем: Эмили в соответствии с обещанием лишь подтверждала слова старшей сестры, а Джозеф и вовсе ограничивался редкими кивками, и то исключительно после личного обращения к нему Эмили. В остальное время он столь внимательно следил за привязанным недалеко Везувием, словно только и ждал от того нового сумасбродства, чтобы расквитаться за несчастье, произошедшее со старшим товарищем. Везувий, однако, спокойно жевал траву и вообще вел себя самым безупречным образом, и Элизабет никак не могла понять, что за сила около часа назад вынудила его взбунтоваться. Она по-прежнему чувствовала свою вину за столь непредсказуемого коня и рассчитывала в случае чего предъявить отцу претензию за выбор такого подарка, хотя и очень надеялась, что шантаж не потребуется. Элизабет любила отца и не представляла свою жизнь без его благословения. Однако и отказываться от Энтони она не собиралась, какие бы новые препятствия ни придумал Томас Уивер. Нет, она должна была сделать все возможное, чтобы помирить двух самых главных мужчин в своей жизни и позволить им снова оценить друг друга. И Элизабет знала, какие слова сказать отцу. Она носила их в сердце и с нетерпением ждала момента, чтобы выпустить на волю. Это были слова о неоспоримых достоинствах Энтони, покоривших ее душу и принесших ей сегодня столько счастья, сколько невозможно было и представить.

     Они расположились за столом на своих прежних местах, но теперь Элизабет села так, чтобы возвратившийся чуть раньше Эшли не имел возможности чересчур сильно приближаться к ней, а также завладевать исключительно ее вниманием, вынуждая Энтони ревновать и изводиться от бессилия: слишком хорошо Элизабет знала, насколько это ужасное чувство, чтобы добровольно становиться причиной мучений любимого. И, судя по благодарной улыбке, Энтони оценил ее старания.

     Вот только, оставшись без предмета своих притязаний, Эшли вспомнил о любимом развлечении.

     – Это ваша благородная кровь, мистер Рид, так благоухает лилиями и фиалками? – грубовато поинтересовался он, растянувшись у стола и обрывая лепестки у поздней маргаритки. Элизабет одарила кузена негодующим взглядом и тут же виновато посмотрела на Энтони, опасаясь вспышки, однако на его лице была написана лишь безмятежность.

     – Бог с вами, мистер Ходж, – совершенно спокойно ответил Энтони. – Моя кровь не отличается от вашей ни по цвету, ни по запаху. Лилиями же и фиалками я обязан неким Риммелям, создавшим самое необычное дезинфицирующее средство на свете. Думаю, если вы попросите, доктор Харви с удовольствием поделится с вами удивительными свойствами этих цветов, и вам в будущем не придется щеголять собственным невежеством в столь приятной компании.

     Доктор Харви, давно проникшийся к Энтони приязнью, с готовностью подтвердил его слова, и Элизабет с трудом подавила улыбку, представляя, как должно было вытянуться лицо кузена. Она вовсе не желала для Эшли унижений, но он сам на них напрашивался, и Элизабет могла лишь бросить на Энтони одобрительный взгляд. Она понимала, сколь тяжело его положение в свете агрессии Эшли и опасений оскорбить дорогих ему людей слишком вызывающей защитой, и восхищалась его умением держаться золотой середины. Даже папа сейчас, кажется, был на стороне Энтони, и Элизабет во что бы то ни стало хотела сохранить это его отношение.

     И Эшли, как ни странно, неплохо ей в этом помогал.

     Очевидно, не подозревая, сколь болезненна для Томаса Уивера тема непослушания Везувия, он прошелся по неспособности барристера Рида договориться даже с собственной лошадью, не обращая никакого внимания на то, что с каждым его словом дядя становился все мрачнее. Видел ли это Энтони, Элизабет тоже не знала, однако ответ его был самим милосердием:

     – Ну что вы, мистер Ходж, это Везувий не смог отговорить меня умерить пыл хотя бы по достижению рощи. Он-то понимал всю опасность скачек по узкой лесной тропинке, а меня подгоняла мысль о том, что мисс Уивер может замерзнуть без своей шали, и я не слушал никаких увещеваний.

     Элизабет смотрела на него с восхищением, забыв о том, что они отнюдь не одни в этом мире и даже на этой поляне, но за быстрый взгляд веселых голубых глаз она была готова отказаться от собственной просьбы. Хотелось прямо сейчас протянуть Энтони руку, подвести к отцу и испросить позволения на их обоюдное счастье. Не мог же папа не понять! И его резкое обрывание новой колкости племянника было лучшим тому подтверждением.

     – Хватит, Эшли! – непререкаемым тоном сказал Томас Уивер. – Не жалеешь нас – пожалей Эмили! Уж она-то подобного пренебрежения с твоей стороны точно не заслуживает!

     После этого разговор перешел на более легкие темы, а вскоре и вовсе иссяк, обозначив время возвращения домой. Воспользовавшись всеобщими сборами, Элизабет подошла к Энтони.

     – Спасибо за ваше понимание! – не имея возможности коснуться его руки, нежно улыбнулась она. – Мне ужасно стыдно за Эшли, и я надеюсь только, что вы не станете принимать его слова близко к сердцу. Все-таки вы его сегодня обыграли по всем фронтам.

     Энтони усмехнулся: против последнего утверждения возразить было нечего. И шаль вроде как он нашел, и мистера Уивера на свою сторону привлек. И Элизабет завоевал, в сравнении с чем любое другое достижение или неприятность казалась лишь каплей в море.

     – Не волнуйтесь, мисс Уивер, мнение людей, подобных Ходжу, волнует меня в последнюю очередь, – сказал он. – Надеюсь только, что оно не окажет на вас с мистером Уивером такого влияния, чтобы завтра вы отказались принять меня.

     Это был весомый камень в сад Элизабет, но Энтони не мог не помнить, какую роль в его судьбе сыграло предыдущее выступление Ходжа. И не понимать, столь более выгодным положением по сравнению с ним тот обладает, живя в одном доме с Томасом Уивером и его дочерьми и имея возможность склонять их на свою сторону в отсутствие соперника. И, рискуя обидеть Элизабет, он все же хотел услышать ответ.

     – Ох, мистер Рид, нехорошо иметь такое мнение о леди, к которой вы дважды сватались и оба раза получили согласие, – покачала головой Элизабет, вгоняя его в краску. – Я буду ждать вас завтра после обеда: с утра мы отправимся на кладбище навестить маму и в Ноблхосе вы нас не застанете.

     На секунду Энтони показалось, что после этих слов она развернется и уйдет, оскорбленная его недоверием, и он подался было вперед, чтобы вопреки всем правилам остановить ее и вынудить выслушать свои извинения, но Элизабет вдруг улыбнулась и протянула ему руку.

     – Я буду ждать, – повторила она совсем другим – тихим и очень теплым – голосом, уверив в своей искренности куда как надежнее, чем оправданиями и объяснениями. Энтони воспользовался представившейся возможностью, чтобы проводить ее до коляски и помочь в нее подняться, а потом прижался на прощание к ее пальцам губами и поймал лукавый и очень довольный взгляд. – Только не сбегите опять посередине разговора, – вернула Элизабет ему шпильку, при этом незаметно пожав его руку. Энтони поклонился, понимая, что пора ее отпустить. Сделал над собой усилие, размыкая пальцы.

     Целые сутки, раз уж поутру у Уиверов были неотложные дела, целые сутки без какой-либо определенности, в сомнениях, в надежде и недоверии. Уж слишком сурово нынче смотрел на него мистер Уивер и слишком серьезным был проступок Энтони в его глазах. И даже последнее заступничество перед распоясавшимся Эшли не давало хоть какой-то уверенности в его прощении. Энтони, конечно, собирался сделать все от него зависящее, чтобы убедить отца Элизабет в том, сколь сильные чувства он к ней испытывает и как жаждет сделать ее счастливой, и не отступать, пока вторично не добьется его милости. Но ближайшие сутки все равно пугали, и Энтони понимал, что должен чем-то себя занять, чтобы не изъесть себя, как в прошлый раз, и не испортить все из-за неподобающей несдержанности.

     – Надеюсь, что завтра я буду иметь возможность попрощаться с вами совсем иначе, – вполголоса проговорил он, заметив приближение к коляске Эмили и четы Уиверов. Ему нужно было это подтверждение, и простой кивок Элизабет мог дать ему необходимую толику спокойствия, однако она улыбнулась и потупила взгляд.

     – Надеюсь, не только попрощаться, – шепнула она, живо напомнив Энтони обо всех тех безрассудствах, что они сегодня себе позволяли и что Элизабет, кажется, была совсем не прочь повторить. Сердце подпрыгнуло, выпустив на волю радость, и та по-хозяйски вытравила из его души все страхи, оставив лишь предчувствие скорого яркого счастья.

     И даже довольно таки сдержанное прощание мистера Уивера не смогло его испортить. Энтони словно бы осознал, какое невозможное чудо уже подарила ему судьба, и устыдился собственных сомнений в ней.

     Он искал лишь шанса, надеясь вернуть былое расположение Элизабет, а затем попытаться завоевать ее сердце. А она подарила его ему со всей щедростью и обещанием восхитительного желанного будущего, и наполнила его жизнь смыслом, и отдалась ему с изумительным доверием и еще более ошеломительной страстью, и...

     – Поразвлекся? – раздраженный голос Джозефа за спиной выдернул из мечтаний и вынудил обернуться к странно сосредоточенному помощнику. – Шутки кончились. Пора браться за дело.

     Сведенные брови и сжатые кулаки заставили Энтони вернуться на землю и вспомнить, с чего началось его сегодняшнее блаженство.

     – Нашел что-нибудь? – спросил он. Узнав о его падении, Джозеф забыл обо всем на свете и первым делом принялся осматривать Везувия. В поместье отца, так же, как и мистер Уивер, увлекающегося скачками, он имел достаточно возможностей для общения с лошадьми, и Энтони без единого сомнения доверил ему дело, от которого, по сути, теперь зависела его жизнь. И Джозеф не подвел, раскрыв ладонь, где лежал какой-то белый осколок.

     – Знаешь, что это? – напряженно поинтересовался он. Энтони взял осколок в руки и после минуты изучения с удивлением признал в нем кусочек сахара. – Отличная идея, правда? – мрачно продолжил Джозеф, согласившись с догадкой старшего товарища. – Осколки сахара под седло. Лошадь взбесится от боли и постарается избавиться от наездника. А пока будет лютовать, вспотеет и растопит сахар. И никаких улик. Спорим, а Эйнтри была та же история?

     – Ты же где-то улику раздобыл, – озадаченно хмыкнул Энтони. Все-таки он недооценил Ходжа. Не ждал от подобного горлопана столь тонких идей. И ошибся.

     – Повезло, – буркнул Джозеф. – Осколок засел глубоко в вальтрапе и не успел растаять. Да только какая это улика? Ты сахаром Везувия кормил? Кормил. Вот и рассыпал случайно. Сам виноват.

     Энтони покачал головой. На тот свет не хотелось, особенно в свете последних открытий. А прищучить Ходжа никак не получалось: тот практически не оставлял следов, а те, что оставлял, ничего не стоили.

     – А давай я ему под седло тоже сахар суну, – так угрюмо предложил Джозеф, что сомневаться в его исполнительности не приходилось. – Может, ему не так повезет, как тебе, и это отобьет у него желание играть нечестно?

     – И думать забудь! – резко приказал Энтони: не хватало еще, чтобы мальчишка брал на душу такое грех. – Свою жизнь загубишь, да и мне до конца дней муки совести обеспечишь. Я завтра поговорю с Ходжем. Объясню ему, сколь нехорошо он поступает и чем ему грозит подобный беспредел.

     – А толку-то? – фыркнул Джозеф. – У тебя на него ничего нет.

     – Это мы с тобой знаем, – отозвался Энтони. – А бог помечает мошенника, и Ходж не может не держать это в уме. На том и погорит.

     Джозеф пожал плечами, но спорить не стал.