Глава тридцать седьмая: Герой

     – Рассказывай! – приказал Энтони, справившись с первым приступом паники. Услужливое воображение мигом нарисовало окровавленную собачью пасть и бездыханную Лиз, и Энтони потребовалась вся сила воли, чтобы не удариться немедля в самоедство из-за невозможности защитить любимую, а попробовать разобраться, что именно ему сразу так не понравилось во всей этой истории. Ведь не имя же Ходжа, которому Энтони должен быть благодарен по гроб жизни. – Что за собака? Откуда она взялась в Квантоке? Каким образом  Ходж ее одолел? И почему я узнал об этом только сейчас?

     На самом деле, единственный ответ, который Энтони хотел получить, это тот, что с Лиз и ее отцом все в порядке. Но голова самовольно заработала в ином направлении, требуя выяснить подробности и составить собственное мнение о происшествии.

     – Я не видел смысла выдергивать тебя из Лондона посреди процесса, – по-прежнему не глядя на него, заявил Джозеф. – А в целом – правильные задаешь вопросы. У нас с Ником они же в первую очередь и возникли. Может, это имя Ходжа такую реакцию вызывает? Кому другому оду бы уже сложили и памятник воздвигли, а тут – вишь – разобраться тянет. Или, может, оправдание себе найти...

     – Какое оправдание? – не понял Энтони. Это он тщетно боролся с угрызениями совести, обвиняющей его в погоне за деньгами и неспособности быть рядом с любимой в столь опасной ситуации. И даже логичные доводы в пользу того, что, оставшись в Кроукомбе, он не мог бы безотлучно опекать Элизабет, ничуть не помогали вырваться из самоедства. Элизабет доверилась ему, и он должен был заботиться о ней! Как теперь смотреть в глаза ее отцу? И как жить с этим неподъемным камнем на душе?

     – Ну, ты же уехал в уверенности, что я сумею оградить Уиверов от неприятностей в твое отсутствие, – пробормотал Джозеф, и Энтони против воли уставился на него в немом изумлении: когда он такое говорил? – А я вот... не смог...

     Господи, какой бред! Как будто Джозеф мог предвидеть подобную совершенно невероятную ситуацию. Или он казнил себя теперь за то, что не ходил за мистером Уивером хвостиком и не отгонял от него мух? Или...

     Или просто дал Энтони возможность взглянуть на себя со стороны и начать действовать, а не закапываться в душевные терзания все глубже?

     – О сфере твоих обязанностей мы, с твоего позволения, поговорим чуть позже, – деловым тоном, который всегда действовал на Джозефа исключительно положительно, начал Энтони. – Сейчас же вернемся к первой теме. Я хочу знать, что произошло и какие подробности не дают тебе покоя.

     Джозеф вздохнул, однако перечить не стал.

     – Ну, в общем, Уиверы каждый день в Кловерхилл заходили: рабочих поторопить, указания дать, проверить, все ли правильно делается, – завел рассказ он. – Ну вот и девятого числа в нашу сторону двинули. День выдался солнечным, и они решили пройтись пешком. Эмили не взяли: миссис Уивер немного недомогала, и Эмили осталась с ней. Но мисс Уивер ей все подробно рассказала, а она уже мне передала – сам-то я всего этого не видел. Не думал, что так выйдет...

     Он снова вздохнул, и Энтони, повинуясь внезапному порыву, на пару мгновений прижал младшего товарища к себе и похлопал по спине. Уж в чем-в чем, а в ответственности Джозефу отказать было нельзя.

     – Хватит! – посоветовал он. – Ни ты, ни я не обладаем божественным провидением, чтобы знать, где ударит молния. А мистер Уивер явно не одобрил бы твоей слежки и не позволил подобной над собой опеки. Так что своей ли, твоей ли волей снимаю с тебя этот грех и приказываю ограничиться сухими фактами! Уверен, тебе есть, чем поделиться!

     Джозеф заметно повеселел: слова ли Энтони так подействовали на него или его понимание, тем не менее заговорил он бодрее и действительно по делу.

     – В общем, когда они по рощице проходили, услышали, как за ними всадник скачет и про какую-то дикую собаку кричит. Оказалось, Ходж. Потом говорил, что в деревне прознал о появившихся в окрестностях огромных звериных следах и тут же рванул предупредить родственников. И, уже почти догнав их, заметил средь деревьев затаившегося пса. Ружья у него с собой, разумеется, не было, только нож. Вот с ним-то он и бросился в кусты, чтобы через пару минут выползти, истекающим кровью, но одолевшим наводящего на окрестности ужас хищника.

     Энтони хмыкнул.

     – Судя по твоим словам, ты не особенно-то в это веришь, – заметил он. Джозеф передернул плечами.

     – Ну, тут такая история занятная вышла, – туманно протянул он. – Поскольку все недалеко от Кловерхилла произошло, мистер Уивер к нам за помощью и поспешил. Пока я за доктор Харви рванул, Ник и еще пара парней отправились к Ходжу, чтобы помочь ему до дома добраться. Ну и пока там рядились, куда и как Ходжа переправлять, Ник, не будь дураком, собаку-то поверженную и осмотрел. Рассказать, что увидел, или желаешь из первых рук информацию получить?

     До Кроукомба было около десяти миль, а потом Энтони предпочел не откладывать дело в долгий ящик.

     – Сам знаешь, я не большой любитель охоты, поэтому всех тонкостей не передам, – послушно продолжил Джозеф. – В отличие от Ника, который под своим Бристолем частенько промышлял, так что, думаю, его выводам можно доверять...

     – Не тяни! – предупредил Энтони.

     – Ну, в общем, такое дело, – взялся за свою любимую призказку Джозеф. – Собака эта – здоровенная, конечно, – на последнем издыхании еще до схватки была. То ли кровь там как-то не так запеклась, то ли натекло ее в кустах слишком много – это все-таки лучше у Ника уточнить. Но никакой опасности ни для Уиверов, ни для Ходжа это несчастное существо не представляло, так что, как этот тип так уделался, остается только гадать.

     – Не как, а для чего, – поправил Энтони, однако Джозеф махнул рукой.

     – Это-то как раз понятно ­– вернуть дядино расположение, – заявил он. – Эмми говорила, что после того достопамятного бала между мистером Уивером и Ходжем начался разлад. Следом он на скачках продул, да еще и с каким-то скандалом, что тоже заставило кормильца задуматься о целесообразности безоглядного доверия к племяннику. Ты, опять же, под ногами мешаешься со своей славой: девицу покорил, Мортона одолел, физиономию сопернику начистил – в общем, кроме как геройским поступком, в ферзи уже не пробиться. И ведь удалось! Эмми говорит, родня теперь на Ходжа молится и пылинки с него сдувает. Не ровен час, поместье на него перепишут и мисс Уивер в жены посулят.

     Последнее Энтони совсем не устраивало.

     – Типун тебе на язык! – незло пожелал он. – Ты, смотрю, мисс Эмили на свою сторону перетянул? У нас теперь есть свой шпион в Ноблхосе?

     Джозеф фыркнул.

     – Теперь! Я еще в Торквее ей все про Ходжа рассказал. Она, конечно, поначалу не верила, но потом поняла, что мне-то врать ей незачем. В отличие от кузена. И сделала правильные выводы. А ты все тянешь, все боишься нежные души ранить. Дождешься, что Ходж тебя обыграет! И что потом делать будешь?

     Энтони поморщился. В отличие от младшего товарища он-то при голословных обвинениях Ходжа выглядел бы как нечестный конкурент за руку Элизабет, и Джозеф это отлично знал, потому и не стал продолжать.

     – В округе про собаку расспросили? – уточнил Энтони. – Действительно слухи были или тоже провокация?

     Теперь поморщился Джозеф.

     – Да как тебе сказать? – задумчиво проговорил он. – Вроде как кто-то где-то что-то и слышал, а вот когда вопрос о следах встал, тут обнаруживших их и не нашлось. В Кроукомбе не столько дворов, чтобы мы с Ником поленились зайти в каждый. И если на меня местами поглядывали подозрительно, то с ним общались за милую душу. Он вроде как свой: и про землю, и про охоту – так потихоньку и до пса убиенного добирался. В итоге – смотрю – уже и без моих подсказок стал действовать. А поначалу-то все: не могу да не умею. Думал, поклон тебе земной за помощничка такого отбить, а теперь не стану. Повоюем еще!

     – Воитель! – усмехнулся Энтони, складывая все услышанное в единую картину и пытаясь понять, насколько правдоподобно та выглядит. Договориться с каким-нибудь охотником, чтобы тот раздобыл ему исполинского пса, наверное, было делом непростым, но не невозможным. Заранее измазаться кровью тоже не большой трудности дело. Обмануть доктора Харви... Этот момент, пожалуй, нуждался в уточнении. А в остальном придраться к разъяснениям Джозефа было не в чем. Помощник рос на глазах и вскоре грозился овладеть розыскной хваткой не хуже своего наставника. Правда, чтобы стать барристером, нужно было получить высшее образование, а вот к нему-то особенного стремления у Джозефа и не наблюдалось. Впрочем, при большом желании он мог поступить в университет хоть на четвертом десятке: имея за спиной такого отца, как лорд Артмут, можно было не особенно торопиться с устройством своего будущего. Быть может, через пару лет Джозефа заинтересует совсем другая карьера, и он подастся в армию или вовсе примет сан священника. Энтони, правда, плохо представлял себе его в этой роли, но в том, что от жизни можно ждать любых сюрпризов, больше не сомневался.

     До Кроукомба они добрались еще засветло, и в этот раз Энтони не стал откладывать свое посещение Уиверов, постучавшись в двери Ноблхоса в том же самом костюме, в котором выехал утром из Лондона. Он понимал, что его не ждали, но откладывать встречу с Элизабет хоть на час сейчас не было совсем никаких сил.

     Лакей принял у него пальто, привычно проводил в гостиную, пообещав сообщить о приходе гостя, и скрылся с глаз. Энтони невольно поежился: предыдущее его возвращение из отъезда вспоминать не хотелось, но что-то в этой столь же похожей на предыдущую тишине было зловещее, словно бы предупреждающее. Энтони не желал думать о плохом, отчаянно сражаясь с так и не побежденными демонами, но только быстрые знакомые шаги заставили тех отступить и признать поражение.

     – Энтони!

     Взволнованная и обрадованная, Элизабет протянула ему обе руки, а он, в очередной раз нарушив все правила приличия, прижал ее к себе и зарылся лицом в пахнущие свежестью волосы.

     – Вы знаете? – поняла она, обхватив его за талию и даже не пытаясь освободиться. Энтони кивнул, сославшись на Джозефа. Элизабет вздохнула и устроила голову у него на плече. Осторожно погладила по жесткой ткани сюртука, чувствуя, как отпускает не только рожденная разлукой тоска, но и все неприятности последних дней. Рядом с Энтони она не боялась никаких трудностей и могла справиться с любыми проблемами. Какое счастье, что он приехал! Как хорошо, что он сумел вырваться у дел гораздо раньше озвученного срока! Как же Элизабет по нему скучала!

     – Как вы? – перехваченным голосом спросил Энтони, и она поспешила его успокоить.

     – Все в порядке! Мы с папой даже испугаться не успели. Потом уже, когда услышали шум борьбы и когда увидели окровавленного Эшли...

     Энтони скрипнул зубами. Стоило только представить себе, какой виной должны были терзаться из-за этого шарлатана дорогие ему люди и какую благодарность теперь к нему испытывали, как внутри разгоралась жгучая ненависть. А ведь у Энтони пока даже доказательств обмана не было. А если Джозеф с Николасом ошибались и Ходж действительно пострадал, спасая родных? Нет, следовало умерить собственный гонор и покуда просто поддержать любимую. Восстановить справедливость он всегда успеет.

     – Что говорит доктор Харви? – сдержанно спросил он. Элизабет почувствовала в его голосе напряжение и, догадываясь о причине, приникла к его груди еще ближе.

     – Надеюсь, что все обойдется, – снова вздохнула она. – Эшли... Он не любит докторов. Даже осмотреть себя не позволил. Едва очнулся, потребовал, чтобы никто к нему не прикасался и, как доктор Харви ни настаивал, так и не дался.

     Это было еще одним очком в пользу теории Джозефа. Оставалось лишь вывести Ходжа на чистую воду, но для этого Энтони должен был знать все подробности.

     – Но ведь раны могут загноиться, – напомнил он. – Или, того хуже, обнаружится какое-нибудь внутреннее повреждение? Не лучше ли попытаться переупрямить вашего кузена? Если он не доверяет доктору Харви, можно привезти специалиста из Лондона: у меня есть пара нужных знакомств.

     Элизабет грустно улыбнулась и покачала головой.

     – Спасибо за ваше неравнодушие, Энтони, я, право, памятуя о ваших отношениях с Эшли, не могла на него рассчитывать, – с самой глубокой признательностью произнесла она, а Энтони стало мучительно стыдно. Будь проклят этот Ходж, не только сам привыкший обманывать любящих его людей, но и вынуждающий других следовать своему примеру! – Я поговорю с ним, попытаюсь все объяснить, но, боюсь, проку не будет.

     Элизабет наконец заставила себя освободиться из объятий Энтони и в волнении прошлась по гостиной. Энтони подтвердил ее неспокойные мысли относительно состояния здоровья Эшли. Единственное, что тот позволил, это омыть те раны, до которых не мог дотянуться сам, и щедро полить их бренди – и то потребовал, чтобы помощь ему оказывала горничная, а не «леди, коим не пристало смотреть на подобные вещи». После этого Эшли улегся в кровать и пообещал не вставать с нее, покуда раны не заживут и он не перестанет являть миру образец беспомощности.

     Последняя фраза была явным камнем в сад Энтони, не погнушавшегося после падения с лошади принять помощь Элизабет, однако она быстро изгнала эти мысли: даже если Эшли бравировал, это ничего не меняло в ее вечной благодарности ему за спасение. Стыдно было от того, что она так ошибалась в кузене, считая после недавних его отвратительных поступков, что он не способен на поступки хорошие. Слишком увлеклась Энтони, сравнивая их с кузеном и всякий раз не в пользу последнего. А Эшли жизнью ради них с отцом рискнул и даже секунды не медлил перед тем, как броситься на пса. А ведь все могло закончиться совсем не так удачно. Отец до сих пор удивлялся, как Эшли удалось в одиночку расправиться с громадной, словно волк, собакой, и благодарил бога за то, что тот встал на сторону человека. Всю дорогу до Ноблхоса корил себя за дурное отношение к племяннику и клялся исправиться. И Элизабет не знала, чем его утешить, чувствуя себя невольной виновницей их отдаления друг от друга.

     Она не собиралась жаловаться на выходки Эшли во время бала, но отец сам понял, что дело неладно, и потребовал дать прямой ответ. И Элизабет предпочла сказать правду, даже если это выглядело как жалоба на набедокурившего кузена. Но Эшли рисковал не только своей репутацией и репутацией Энтони, он, заигравшись, мог подставить и дядю, и Элизабет, памятуя о недавних переживаниях отца из-за угроз его чести, решила предупредить его о возможности новых проблем.

     Она не знала, состоялся ли после этого разговор между Томасом Уивером и его племянником, но весьма скоро отметила, как охладел отец к Эшли. Ни разу он больше не поинтересовался за общим столом его успехами в покорении новых стартов, не затеял веселой перепалки о том, как лучше обучать лошадей, не вспомнил забавной истории из жокейской карьеры племянника.

     А уж когда Эшли неудачно съязвил на тему подтвердившейся беременности Черити, обвинив дядю в пересмотре приоритетов, отношения между ними расстроились окончательно. Томас Уивер, никогда не дававший своих женщин в обиду, с Черити в последний месяц и вовсе сдувал пылинки, отзываясь на любой ее вздох, на самую легкую бледность, на неозвученную просьбу. Черити тяжело носила ребенка: ее постоянно мутило, она почти не могла есть, и отец от этого просто сходил с ума. Элизабет никогда еще не видела его таким: словно бы это был его первый ребенок, а не третий.

     Он сам ухаживал за Черити, не позволяя горничным надоедать ей в минуты недомогания. Если ей вдруг становилось нехорошо в гостиной, Томас Уивер на руках относил ее в спальню и потом не отходил ни на шаг, покуда она не овладевала собой. Он заказывал для нее лучшие фрукты – единственное, что не вызывало у Черити отторжения. Он водил ее гулять по саду, любовно придерживая за плечи, и Черити, несмотря на почти постоянную болезненность, вне всяких сомнений, чувствовала себя благословеннейшей женщиной на земле. А Элизабет уже почти не сомневалась, что и отец не только обрел с ней душевный покой, но и позволил своему сердцу вновь открыться для любви и счастья.

     Стоило ли удивляться, что он ополчился на Эшли, посмевшего посягнуть на это самое хрупкое и столь недолгое счастье?

     Однако Томас Уивер был не из тех, кто, затаив обиду, не способен признавать свои ошибки. И первым же делом, едва улеглись страсти, он съездил в Тонтон к нотариусу и заверил у того дарственную на имя племянника, по которой все хозяйство ноблхосской конюшни теперь принадлежало Эшли.

     Тот, однако, неожиданно отклонил столь щедрый жест.

     – Пока не докажу, что достоин такой чести, не приму! – заявил он. – Сначала должен выиграть с Ретивым! А если нет – значит, пенс мне цена и гони в шею такого жокея без всякой жалости!

     На этом месте рассказа Элизабет об отцовской благодарности Ходжу Энтони незаметно усмехнулся. Ну да, чтобы содержать всю конюшню, требовались немалые средства, а их, очевидно, у Ходжа попросту не было. Гораздо лучше, если кто-то кормит лошадей, оплачивает работу слуг, закупает все необходимое для скачек – а ты только собираешь урожай в виде призовых. И следующие слова Элизабет о том, что Томас Уивер посулил племяннику все деньги при выигрыше, а не только жокейскую долю, лишь подтвердили его подозрения.

     Но и об этом он не мог сказать любимой, не рискуя прослыть бесчестным конкурентом, не чурающимся очернять пострадавшего за правое дело соперника. И Энтони снова был вынужден пойти на хитрость.

     – Лиз, вам не кажется, что такое поведение мистера Уивера выглядит как попытка откупиться? – осторожно спросил он. – Если мистер Ходж помог вам от всей души, не думая о каких-то дивидендах со своего поступка, то теперь может испытывать непонимание и даже обиду из-за подобного предложения дяди. Я догадываюсь, что мистер Уивер хотел как лучше, желая хоть чем-то отплатить племяннику за самопожертвование и помощь, но, поверьте, такое отношение больше уязвляет, нежели льстит джентльмену.

     Элизабет, поначалу встретившая предположение Энтони с удивлением, по мере того, как он говорил, вспомнила попытку отца одарить лошадью мистера Рида и поняла, что он имеет в виду.

     – Я... не подумала, – призналась она. – И папа наверняка представлял себе это иначе, но вы правы, его предложение можно воспринимать и с такой точки зрения. Надо будет предупредить папу, чтобы он действовал тактичнее и все Эшли объяснил. Уверена, при желании он сумеют вновь понять друг друга.

     Энтони мысленно чертыхнулся, поняв, что ему не удалось достигнуть желаемого и призывая на голову Ходжа все громы и молнии. Как же хотелось прямо сейчас подняться в его комнату, вытрясти этого лгуна из постели и всем показать, чего на самом деле стоит его спасение!

     Но юристов не зря учат терпению и сотне способов тактического обыгрыша оппонента. Пора бы барристеру Риду вспомнить хоть один из них.

     – Я замучила вас разговорами об Эшли, – неожиданно очень мягко произнесла Элизабет, и Энтони поймал ее улыбку. – И совсем не спрашиваю, как ваши дела. Простите мне это упущение: ничто не интересует меня более, чем ваши заботы.

     Кокетничать, подобно Ходжу, набивая себе цену, Энтони не стал, кратко рассказав любимой о завершенном деле и искренне посетовав на то, что не разобрался с ним на пару дней раньше, чтобы быть рядом с Элизабет в трудную минуту.

     Она внимательно посмотрела на его сосредоточенное лицо и сжатые кулаки и ощутила испытываемое им чувство вины. Вот безголовая, да как же она сразу об этом не подумала? Стоило только вспомнить сожаления Энтони о пустой корзинке во время грозы и его слишком сильном чувстве ответственности за других, чтобы понять, что он сейчас испытывает. Не сумел защитить любимую от опасности. Пропадал в Лондоне, когда ей могла грозить гибель. Предпочел проблемы чужого человека и едва не пропустил настоящую беду – да мало ли еще причин для самоистязания можно было придумать? И изводиться ими, не смея озвучить и не зная, как исправить свой промах?

     Как будто Энтони хоть в чем-то был виноват!

     Она взяла его руку в свои и прижала к груди.

     – Пообещайте, что не станете переживать из-за этого происшествия, – попросила Элизабет. –Оно далеко позади и, право слово, не стоит каких бы то ни было душевных терзаний.

     А вот теперь Энтони вспыхнул. Привлек к себе любимую, чтобы скрыть смущение и искренне поблагодарить ее за заботу и понимание. Не будь у него уверенности в том, что Ходж просто разыграл нападение, он, вне всякого сомнения, испытывал бы те самые чувства, от которых его отговаривала Элизабет, и ни за что не простил бы себе неспособности ее защитить. Просто невероятно, как она его чувствовала и, что самое удивительное, не осуждала и не посмеивалась. А Энтони откровенно стыдился этого неистребимого желания предугадывать будущее и переманивать удачу на свою сторону, что, на самом деле, доступно лишь богу.

     – Могу пообещать, что больше не оставлю вас одну, – пробормотал он. – Даже если для этого мне придется отказать в защите самому принцу-консорту!

     Однако Элизабет покачала головой.

     – Я не приму от вас такого обещания, Энтони, – возразила она. – Я не желаю, чтобы вы испортили свою жизнь из-за того, что полюбили столь беспокойную девицу, как я.

     Она называла счастье своей близости порчей его жизни?

     – Вы не можете испортить то, смыслом чего являетесь, – чуть сдавленно признался он, стараясь только не поддаться вновь ее очарованию и не выпустить на волю столь неуместную страсть. Но как же хотелось покрыть нетерпеливыми поцелуями ее руки, ее милое озабоченное лицо, ее губы, будто нарочно чуть приоткрытые в надежде свести его с ума, чтобы убедиться, что за эти восемь дней ничего не изменилось! Откуда только опять взялась эта изводящая ревность? Казалось, после бала и столь безоговорочной победы над Ходжем та умерла навеки, и Энтони чувствовал небывалое облегчение и спокойствие, уверенный, что Ходж ему больше не соперник. И вот – будьте любезны! Одно-два теплых слова Элизабет в адрес кузена – и ревность снова заскреблась острыми когтями, растравляя душу и не давая дышать полной грудью. И с осторожностью обратившаяся к Элизабет горничная еще добавила ревности пищи.

     – Мисс Уивер, мистер Ходж очень хочет вас видеть!

     Элизабет неохотно, но без единого колебания освободилась из объятий Энтони и извинилась за необходимость его покинуть. Ему оставалось лишь спешно попрощаться и выспросить позволения навестить ее завтра. И отправиться в Кловерхилл с неясным, но очень настойчивым предчувствием очередного испытания.

     И оно его не обмануло.