Глава тридцать шестая: Дела насущные

     Никогда Энтони не чувствовал себя таким болваном, как в тот момент, когда Джозеф сообщил ему о профессии бывшей невесты Ходжа. Потому что Мэри Диккенс была актрисой Королевского театра, и это меняло абсолютно все предыдущие наработки Энтони. И ему стоило только пенять на самого себя за то, что он не додумался обратить внимание на мисс Диккенс раньше.

     И дело было не в том, что Энтони не считал возможным участие женщины в подобных злодеяниях – чего он только не насмотрелся за годы адвокатской практики, – а в том, что до сих пор в шлейфе преступной деятельности Ходжа не фигурировали особы противоположного пола. Например, арестованный аскотский конюх говорил, что сено ему привез какой-то мальчишка с подбитым глазом, в Ливерпуле опрошенные служки разводили руками, в голос уверяя, что исчезнувший сразу после подозрительной гонки уборщик имел уродливый шрам через всю щеку и широченные штаны, в которых поместилась бы еще пара таких же задохликов. Где-то упоминали немого старика, сгинувшего вместе с той иглой, которой он проткнул мышцу у главного оппонента ноблхосской конюшни. Где-то рассказывали об угрюмом парне со шрамом через всю щеку, подпалившем сено и едва не погубившем лучших британских скакунов.

     Таким образом, если принять за отправную точку допущение, что исчезновение этих людей было напрямую связано с вредительством конкурентным конюшням, получалось, что всякий раз Ходж находил себе нового помощника, чего, по мнению Энтони, быть не могло. Уж слишком велика становилась вероятность недоработки, грозящей в подобном деле Ходжу разоблачением и проблемами с законом. К тому же хорошими помощниками, способными выполнить задачу и не оставить следов, не разбрасываются, и Ходж, не будучи дураком, не мог этого не понимать, вновь и вновь дилетантски рассчитывая на удачу.

     Тогда следовало предполагать, что основную работу Ходж проделывал сам, оставляя на помощника лишь отвлечение внимания. Но эти домыслы разбивались о рифы действительности, в которой у Ходжа было абсолютное алиби на момент совершения преступления. Сам Томас Уивер, не подозревая о причине интереса Энтони, рассказывал ему о своем времяпрепровождении с племянником в искомые часы.

     Ко всему прочему ни одного из пропавших мужчин не сумели разыскать, и это было еще одной загадкой, не дающей Энтони покоя, покуда он не получил от Джозефа все объясняющую телеграмму.

     Актрисе, особенно хорошей актрисе, ничего не стоило достоверно сыграть хоть старика, хоть мальчишку, замаскировавшись так, что ее родная мать не узнала бы. Свидетели запоминали лишь вызывающие детали во внешности – заплывший глаз или шрам, – не обращая внимания на остальное и позволяя таким образом мисс Диккенс снова и снова обманывать правосудие. Действительно ли она была невестой Эшли или являлась лишь его сообщницей, не имело значения. Энтони нужны были лишь доказательства правоты новой теории, и он знал, где их получить.

     Он немедленно отправил Джозефу ответ с просьбой выяснить в театре, отлучалась ли мисс Диккенс со службы в те дни, когда на ипподроме творились странные вещи. Энтони был уверен, что природное обаяние помощника и его умение заболтать всех до смерти позволят Джозефу без труда выполнить это задание, и не ошибся. И через пару дней с удовлетворением прочел ответ: «Ты прав. Ее не было в театре».

     Больше сомневаться не приходилось. Однако даже такое разоблачение ничуть не приближало Энтони к его цели, а именно – к привлечению Ходжа к ответственности за его злодеяния. Невозможно было доказать ни то, что мисс Диккенс и пропавшие злоумышленники – это одно лицо, ни то, что Ходж участвовал в преступлениях своей невесты или что хотя бы знал о них. Ее требовалось поймать за руку, и тогда, возможно, на допросе она выдаст своего сообщника – и то лишь в том случае, если не влюблена в него без памяти и не захочет взять всю вину на себя: эти загадочные женские души и не на то способны. Энтони сталкивался с разными и уже знал, чего ждать. Хорошо, что он так и не уговорил себя наведаться к мисс Диккенс сразу после разрыва их с Ходжем помолвки. Была у него надежда, что отвергнутая невеста может выдать всю подноготную бывшего жениха, но во-первых, он не был уверен, что мисс Диккенс знает о его преступлениях, во-вторых, из обиды та могла попросту оговорить Ходжа и еще сильнее запутать дело, в-третьих...

     В-третьих, у Энтони в тот момент появилась Элизабет, и ни о какой другой женщине невозможно было и думать.

     Что ж, теперь их с Джозефом задача сводилась к слежке за мисс Диккенс, и приближающиеся Гонки Национальной охоты были отличным поводом для ее разоблачения. Понимая всю ответственность момента, Энтони собирался сам ехать в Шотландию и даже купил билет на поезд, сославшись перед Элизабет на новое дело, да вот незадача: мисс Диккенс осталась на время соревнований в Бате, и спектакли с ее участием в эти дни имели огромный успех.

     А вот Ходж, что примечательно, все свои заезды проиграл. Сами же скачки прошли без сколь бы то ни было серьезных происшествий, и это утвердило Энтони в мысли о том, что всю черную работу в их злодеяниях выполняла именно мисс Диккенс, а также озадачило подтверждением их разрыва.

     Энтони был уверен, что Ходж инсценировал расставание исключительно с целью заполучения Элизабет, а выходило, что он действительно разошелся с мисс Диккенс. Чьей это было инициативой и что стало тому причиной, Энтони не знал и мог, соотнеся между собой некоторые события, лишь предположить, что какая-то ошибка мисс Диккенс в Ливерпуле, откуда Ходж рванул стрелой, забыв о скачках, так его напугала, что он решил до поры до времени завязать со своими махинациями. О том, что он не удержится от новых, говорил хотя бы его нынешний проигрыш: получалось, не таким уж хорошим жокеем был мистер Ходж, каким самоуверенно себя считал, и, положа руку на сердце, Энтони был абсолютно уверен в ошибочности решения мистера Уивера переписать на племянника все лошадиное хозяйство. Ходж, судя по всему, не привык выкладываться по полной, а потому скорее был способен загубить наработки дяди, нежели поднять их на новый уровень.

     Элизабет, согласная с женихом, уговорила отца отложить принятие решения на будущий год, и Энтони очень надеялся, что нынешние неудачи Ходжа в гонках вынудят мистера Уивера еще подумать над своим решением. Не то чтобы Энтони имел какой-то денежный интерес к его конюшне, просто не хотел, чтобы Томас Уивер после предательства племянника совершил подобную ошибку.

     Однако с отходом от скачек мисс Диккенс шансы Энтони на скорое раскрытие преступлений Ходжа канули в Лету. Следовало снова устанавливать слежку именно за ним, да не только во время гонок, но и нынче же, чтобы не упустить момент выбора им нового помощника, а кандидатов для подобного времяпрепровождения у Энтони не было. Джозеф с его хромотой слишком заметен. Человека с улицы не возьмешь, да и вообще любое новое лицо в Кроукомбе вызовет ненужный интерес к делу и сорвет всю операцию. А больше Энтони и попросить было некого.

     Разве что...

     – Мистер Хантер, кажется, вы сетовали, что не имеете денег на свадьбу. У меня есть для вас дело на двести фунтов стерлингов, если, конечно, вы не побрезгуете его сомнительной законностью.

     Николас Хантер, выкладывающий в холле Кловерхилла напольную плитку, озадаченно поднял голову. Не имея возможности иначе расплатиться с Энтони за предоставленный кров и не желая сидеть у него на шее, он подрядился на время зимы, покуда невозможно возделывать землю, помочь рабочим с ремонтом поместья. Поняв, что для него это куда важнее, чем для самого Кловерхилла, Энтони не стал возражать.

     – Мистер Рид, в Америке за эти деньги мне потребовалось бы снять скальпы с пяти десятков индейцев, – не слишком приветливо заметил Николас. – Кого вы предлагаете мне скальпировать в Англии? Ирландцев?

     Его тон изначально не предполагал согласия, однако выбора у Энтони не было.

     – Вашей фантазии, мистер Хантер, можно только позавидовать, – заметил он. – Однако я вам предлагаю лишь скучную слежку за человеком, который считает ниже своего достоинства честно зарабатывать деньги.

     Николас поднялся на ноги, и, покуда он обдумывал, что сказать, Энтони оценил его с точки зрения пригодности к той службе, на которую его подбивал.

     Пожалуй, в плане внешности лучшего нельзя было и желать: Николас выглядел самым что ни на есть заурядным человеком без каких-либо особых примет. Длиннорукий, широкоплечий – эдакий работяга, до которых Ходжу никогда не было дела. Легкая сутулость, тяжелый подозрительный взгляд и неброская одежда отлично играли на этот образ, способный одновременно принадлежать и горожанину, и деревенскому парню. Если бы еще иметь уверенность в том, что Николас справится со столь сложной задачей...

     – Речь о мистере Ходже, я полагаю? – уточнил между тем мистер Хантер, и теперь уже Энтони посмотрел на него с удивлением. Они не были столь близки, чтобы он решился доверить Николасу свои подозрения относительно племянника мистера Уивера, да и Джозефу он строго-настрого запретил распространяться об этой затее и имел все основания полагать, что тот его послушается. Однако вопрос Николаса заставлял в этом усомниться.

     – Пройдемте в кабинет, мистер Хантер, – предложил он. – Это не то дело, которое стоит обсуждать посреди холла.

     Николас кивнул и послушно последовал за ним. В кабинете Энтони плотно закрыл дверь и указал собеседнику на одно из недавно купленных кресел. Сам не стал уходить за столь же новый стол, хотя, сидя за ним, наконец-то сумел почувствовать себя английским помещиком, а опустился в соседнее кресло, стараясь хоть немного сократить то расстояние, что их с мистером Хантером разделяло.

     – Откуда вам известно про мистера Ходжа? – без всяких предисловий спросил он. – И что именно?

     Николас повел плечами.

     – Может, я и простой работяга, мистер Рид, но вовсе не такой глупец, каким со всей этой американской историей могу вам казаться, – грубовато заметил он. – Ребекка рассказывала мне о выпадах против вас мистера Ходжа, и я не стану осуждать вас за то, что вы желаете избавиться от подобного недруга. Но, мне кажется, вы и без моих услуг обладаете достаточной властью, чтобы он замолк раз и навсегда. Я же, простите, уже достаточно начудил в своей жизни, чтобы теперь хотеть оказаться за решеткой и снова оставить мисс Флетчер одну.

     Энтони хмыкнул. У него был просто какой-то дар придавать любым своим поступкам двойственное значение. Или это люди настолько испортились, что не верили в искреннюю доброжелательность и взаимовыручку?

     Пришлось открыть этому подозрительному молодому человеку истинную причину преследование Энтони мистера Ходжа, ограничившись, правда, его бесчестным поведением на скачках. Ее, к счастью, оказалось достаточно, чтобы мистер Хантер пересмотрел свое отношение к делу и награде за верную службу.

     – Только это... – неловко пробурчал он. – Я с людьми... не очень умею... Хитрить там и притворяться... Если что-то разузнать надо будет... Я только напрямик могу...

     – Для этого у меня есть Джозеф, – улыбнулся Энтони. – Он и расспросит, и в любую щель пролезет. Единственное – он не должен показываться на глаза мистеру Ходжу. Так что ваша задача, мистер Хантер, состоит в том, чтобы контролировать встречи мистера Ходжа с кем бы то ни было. Как это лучше сделать, я думаю, мы обсудим в присутствии Джозефа. Сейчас же я предлагаю вам хорошенько обдумать мое предложение и не позднее, чем завтра, дать окончательный ответ.

     Николас кивнул и поднялся. Однако перед тем, как покинуть кабинет, задержался на пороге.

     – Не проще ли вам было нанять профессионала, мистер Рид? – поинтересовался он. – Двести фунтов кажутся мне более чем приличной ценой за такую работу.

     Энтони покачал головой.

     – Было бы проще, – честно ответил он, – если бы я захотел избавиться от Джозефа.

     Разве можно было сказать семнадцатилетнему мальчишке-идеалисту, положившего всего себя для помощи Энтони, что его работу отныне будет выполнять другой человек? Джозеф и прошлого-то промаха на фабрике Мортона себе не простил, чтобы подвергать его гордость новым испытаниям. Разуверится в себе и в людях – и попробуй потом переубеди.

     За полтора года Энтони успел удостовериться в том, что лучше Джозефа ему не найти не только помощника, но и друга. И немалая разница в возрасте ничего не меняла. Джозеф мог быть резким, непредсказуемым, далеко не всегда правым, но он стоял за Энтони горой, даже если самому ему такая позиция грозила большими проблемами, а это дорогого стоило. И Энтони не мог обижать его даже в угоду благополучию мистеру Уиверу. Он должен был найти способ обезвредить Ходжа, не принося в жертву Джозефа, столь много сделавшего для его разоблачения. И идея с Николасом в данный момент была не самой авантюрной.

     Во-первых, Ходж никогда не сумеет его переманить: мистер Хантер действительно любил Ребекку и за помощь ей поклялся Энтони в вечной верности. Во-вторых, поскольку после прощания со скачками мистер Уивер практически не покидал Кроукомб, основная арена борьбы за его наследство грозила развернуться именно здесь, а Николас уже вполне освоился в деревне, чтобы не вызывать своим появлением лишних расспросов. В-третьих, он будет в подчинении у Джозефа, который, пожалуй, куда как лучше Энтони знаком со слежкой и ее особенностями, а также привычками и повадками Ходжа. В-четвертых...

     В-четвертых, Энтони, конечно, должен был избавиться от своей сентиментальности и идти по головам, как привык в Итоне и Грейс-инн, вот только тогда ему нечего было терять, а сейчас от правильного выбора зависело слишком многое, а жить с такой ответственностью Энтони еще не научился.

     – Вы чем-то обеспокоены?

     Конечно, от Элизабет не укрылась его задумчивость в последние дни: за два с небольшим месяца их отношений она научилась чувствовать его как самое себя.

     Энтони, пожав плечами, сослался на новое дело, принесшее ему еще одну головную боль. По протекции лорда Артмута к нему обратился младший брат леди Артмут – Арчибальд Нортон – владелец одного из лучших отелей Лондона. Для укрепления своего дела он вскорости собирался жениться на дочери весьма высокопоставленных особ, да вот незадача: некая девица Хокинс из Суррея заявила, что является его невестой, и подала в суд за расторжение помолвки. Мистеру Нортону, разумеется, ничего не стоило уплатить требуемый девицей штраф, но родители его нынешней невесты – люди высокой морали – и слышать ничего не желали о женихе, способном обручиться с простолюдинкой, а после – в погоне за титулом – еще и бросить несчастную.

     Единственным способом вернуть их расположение было доказать невиновность мистера Нортона в представленных обвинениях, однако у мисс Хокинс имелись свидетели их отношений, письма от жениха и, что еще хуже, фамильная брошь, признанная леди Артмут семейной реликвией. Каким образом эти вещи попали к мисс Хокинс, если мистер Нортон категорически отрицал свое знакомство с сей девицей, и предстояло выяснить Энтони. И все бы ничего: у него были определенные предположения, требующие лишь подтверждения фактами, да вот за ними-то и необходимо было ехать в Лондон, а это – сто пятьдесят миль и почти полторы недели, проложенные между ним и Элизабет.

     – Я не мог не взять это дело, – закончил Энтони свою историю и исподлобья посмотрел на любимую: что-то она скажет об их разлуке? – Артмуты стали мне своего рода крестными родителями на адвокатском поприще, а их сын – залогом многих побед. Подвести их семью отказом...

     – Зачем же вам отказываться? – улыбнулась Элизабет – немного грустно, но отнюдь не сердито. – Это ваша работа, Энтони. Мне будет очень тоскливо без вас в эти дни, но это не повод разрушать вашу карьеру. Вы столько сил отдали, чтобы стать барристером, чтобы сделать себе имя и добиться нынешней славы, что я чувствовала бы себя предательницей, если бы оказалась причиной потери вами своего статуса. Пожалуйста, если вы находите какое-то дело нужным и интересным, не нужно избегать его лишь из-за нашей недолгой разлуки. Мне будет куда как больнее видеть вас неудовлетворенным или разочарованным, нежели ждать новой встречи и представлять, какой чудесной она будет и сколько радости нам обоим принесет.

     После такой речи вряд ли она рассчитывала услышать, что, восстановив Кловерхилл и его способность приносить достойный доход, Энтони предпочел бы переквалифицироваться в помещика и, возможно, сельского адвоката, лишь бы никогда не разлучаться с любимой дольше, чем на сутки, не видеть в газетах собственное имя, смешанное с грязью, и не вытаскивать из чужих шкафов скелеты, способные поставить под угрозу его счастье. А потому Энтони лишь сердечно поблагодарил Элизабет за терпение и понимание, посетовав лишь на то, что его отъезд грозит еще затянуть ремонт поместья, а с ним – и их свадьбу.

     Элизабет улыбнулась, чувствуя в его словах столь явное нетерпение сделать ее своей женой, что оно отозвалось в ее груди учащенным сердцебиением.

     – Если вы позволите, мы с папой станем каждый день наведываться в Кловерхилл и проверять, как тут идут дела, – предложила она и снова улыбнулась, надеясь только, что Энтони поверит в ее искренность.

     Зачем ему было сейчас слышать о том, что она не будет знать покоя до его возвращения? Что станет считать часы и минуты, прикидывая, где сейчас любимый, чем занят и есть ли хоть какой-нибудь шанс, что он обернется раньше срока? Что она до слез не хочет расставаться с ним ни на одну лишнюю секунду и что даже неделя без него кажется ей невыносимой по своей тоскливости вечностью?

     Элизабет не имела права ставить его перед выбором и лишать с таким трудом осуществленной мечты. Может быть, когда-нибудь ему захочется тихой сельской жизни вместо столичной суетливости и судебных разбирательств, но это должен решать только он сам. Элизабет жаждала видеть любимого счастливым, и, если это счастье требовало от нее небольшой жертвы, пусть будет так.

     – Это и ваш дом, Лиз, – немного забегая вперед, напомнил Энтони. – Вы можете приходить сюда в любой момент, не спрашивая разрешения. Я буду только рад.

     Она взяла его за руку и нежно прижалась щекой к тыльной стороне ладони. Разве это много – четыре месяца? Иные ждут свадьбы годами и, кажется, нисколько этим не тяготеются. Очевидно, им достаточно недлинных, а может, и нечастых встреч в присутствии других людей, спокойных разговоров, скромных взглядов. Вероятно, они не страдают в разлуке и не торопят назначенный для свадьбы час в уверенности, что тот ничего особо в их жизни не изменит. Быть может, они даже рады всяким задержкам и неувязкам, откладывающим свадьбу все дальше и дальше, потому что не слишком желают ее? Только этим Элизабет могла объяснить подобную терпеливость.

     Она все время хотела быть с Энтони. Нет, она любила родных и понимала, что, выйдя замуж, будет вынуждена куда как реже делить их милое и дорогое сердцу общество, но сейчас вся ее душа стремилась к любимому, и Элизабет познавала новую жизнь жадными глотками, утвоеванными у правил и традиций.

     Разве можно было объяснить, что она испытывала в объятиях Энтони, вдыхая его близость и отзываясь всей сущностью на его чувства? Разве имелись эпитеты для этого невообразимого душевного подъема, этого ничуть не страшного огня, этого сладкого томления, как будто обещающего еще большее наслаждение? Ох, как Элизабет ждала каждое новое утро, согретое жаркими поцелуями любимого, освещенное неугасающим восхищением в его глазах, взбудораженное новыми проникновенными признаниями! Как она мечтала и заканчивать день возле Энтони – видя, как он, подобно теперешнему, изучает какие-то бумаги за столом; улыбаясь его необидным шуткам за общим ужином; прижимаясь к его груди в супружеской постели... Нет, даже такие мысли уже не смущали, а лишь учащали дыхание и вынуждали торопить время. Одним из лучших месяцев для свадьбы считался апрель, и они с Энтони уговорились отпраздновать свою в первых числах, но сейчас, в начале декабря, она казалась невозможно далекой и пугающе недоступной.

     – Когда вы отправляетесь? – прикрыв глаза, спросила Элизабет. Энтони поднялся из-за стола, обогнул его и привлек ее к себе, дыша глубоко, словно пытаясь овладеть собой.

     – Послезавтра, – ответил он и уткнулся лицом ей в волосы. – Сяду в Тонтоне на поезд и к вечеру буду в Лондоне. Заседание назначено на двенадцатое декабря. Если не возникнет никаких препятствий – а я сделаю все, чтобы их не возникло, – тринадцатого вернусь в Кроукомб.

     Почему-то в обозначенных датах разлука выглядела еще грустнее.

     – Будь вы моим мужем, вы могли бы пригласить меня составить вам компанию, – на свой страх и риск предположила Элизабет и почувствовала, как он коротко вздохнул.

     – Будь вы моей женой, у меня и мысли не возникло бы отправиться в путь одному, – сказал он. – Я лишь надеюсь... Лиз, помните наш разговор об Италии? У меня он с тех самых пор не идет из головы. Я только и продумываю маршруты, которые позволили бы мне открыть перед вами всю прелесть Апеннин, и представляю ваше вдохновленное лицо под знойным итальянским солнцем. Скажите, что позволите мне показать вам мою вторую родину! Пусть не сейчас, пусть через пять, через десять лет...

     – Осуществите еще одну мою мечту, мистер Рид? – не сдержала довольной улыбки Элизабет. – Кажется, у вас это уже входит в привычку.

     – Мне не сравниться в этом с вами, сердце мое! – покачал головой он. – Вы самое большое чудо в моей жизни! Чудо, в которое я до сих пор не могу до конца поверить!

     – Вот как? – лукаво возмутилась Элизабет и едва ощутимо завлекающее погладила его по щеке. – В таком случае мне надлежит немедленно заняться вашим переубеждением. И никакие важные дела не сумеют мне в этом помешать.

     Самое большое чудо его жизни!

     – Лиз!.. – только и пробормотал он, прежде чем с головой отдаться ее ласкам...

     С проблемой мистера Нортона Энтони разобрался даже быстрее, чем предполагал. Поначалу, конечно, улики против обвиняемого казались практически неопровержимыми, и Энтони до встречи в клиентом подумывал о том, чтобы посоветовать тому откупиться от шустрой девицы приличной суммой. Однако, увидев якобы подаренную мисс Хокинс брошь, понял, что ни один джентльмен в здравом уме, каким и выглядел мистер Нортон, не подарит драгоценность стоимостью в половину Кловерхилла какой-то пастушке. Мистер Нортон утверждал, что ее у него украли, и именно с этой отправной точки Энтони начал расследование, выйдя после допросов с пристрастием на кузена обвиняемого – человека весьма честолюбивого и, судя по сплетням слуг, неравнодушного к истинной невесте мистера Нортона. Тот был вхож в дом и любим в доме, не хуже того же Эшли Ходжа в Ноблхосе, и, как и озвученный мистер Ходж, не оценил сей милости.

     Потянув за эту ниточку, Энтони выяснил, что оный кузен задумал подлость не вчерашним днем, а неплохо к ней подготовился, заказав у умельца копировать почерка несколько любовных писем для мисс Хокинс, а также прогулявшись с данной девицей по Суррею под ручку и представляясь всем встречным мистером Арчибальдом Нортоном. Так у него появились и доказательства связи кузена с мисс Хокинс, и свидетели их встреч. Брошь же он прихватил у родственника, очевидно, для пущей правдивости, пообещав ее мисс Хокинс в качестве оплаты.

     Та, разумеется, не имела ни малейшего представления о том, сколько стоит сие драгоценнейшее украшение, уверенная, что это лишь красивая поделка, однако названная Энтони стоимость, а также срок тюремного заключения, положенного за хищение подобной вещи, мигом убедили мисс Хокинс сдать своего соучастника и отозвать жалобу на мистера Нортона в обмен на свободу. Мистер Нортон на радостях отсчитал девице пару десятков фунтов стерлингов, а мистера Рида, избавившего его не только от поклепа, но и от позора в суде, отблагодарил суммой в сто раз большей и приглашением останавливаться в его отеле бесплатно при любой необходимости.

     Более чем удовлетворенный, Энтони прибыл на железнодорожный вокзал Тонтона на два дня раньше срока, в самом радостном настроении и никак не ожидая увидеть в глазах встречающего его с Везувием Джозефа загнанность и вину.

     У Энтони заскреблось внутри неприятное предчувствие.

     – Дикая собака, – глухим голосом сообщил Джозеф и отвел взгляд. – Напала на мистера и мисс Уивер. Ходж их спас, – поспешно добавил он, прежде чем Энтони успел обмереть от ужаса. – Сцепился со зверюгой, глотку ей перерезал. Но и сам пострадал: лежит теперь, помирает...