Глава тридцать девятая: Визитка

     Элизабет с трудом дождалась, когда Эшли заснет. Конечно, она поступила не слишком честно, подсыпав ему в чай снотворное, но небольшая доза никак не могла навредить состоянию больного, а Элизабет обязана была выяснить правду, пока из чувства благодарности не разрушила свое счастье.

     Напрасно Энтони укорял ее в недоверии к себе: именно в его словах она ни разу не усомнилась с того самого момента, как впервые увидела Николаса Хантера и поняла, что Энтони честен перед ней. А потом лишь снова и снова убеждалась в этом свойстве его характера. Он был уникальным барристером и еще более удивительным человеком, не способным лгать даже ради собственной выгоды, и потому Элизабет не сомневалась, что он объявил о вероятном притворстве Эшли вовсе не из ревности и не из желания насолить сопернику. Наверняка у него имелись доказательства своей правоты, которые Элизабет не удосужилась выслушать. Но было так обидно узнать, что Энтони до сих пор ей не верит, что он считает ее способной на предательство, что резкие слова сорвались сами, а новое подозрение и вовсе заставило уйти, чтобы не расплакаться перед ним, показывая свою уязвимость. Хотя, возможно, это было бы лучшим решением?

     Элизабет слишком хорошо знала, что такое ревность и на какие гадости та способна, поэтому, памятуя о собственных глупостях, сумела заставить себя отогнать обиду и вслушаться в слова любимого. Даже под воздействием этого адского чувства Энтони не стал бы возводить на человека поклеп – в отличие от того же Эшли, никогда не чуравшегося подобных вещей. И сколь бы ни была велика ее благодарность кузену, она не стала препятствием для собственного расследования Элизабет. Много ли было нужно, чтобы узнать правду? Всего-то потрогать у Эшли лоб. А уж коль скоро тот никого к себе не подпускал, Элизабет сочла возможным пойти на хитрость.

     И убедиться в том, что Энтони снова был прав, – и снова зачем-то скрыл от нее собственные догадки.

     Лоб у Эшли был ничуть не горячее лба Элизабет, и она с трудом удержала себя от желания развернуться и немедленно покинуть спальню кузена, чтобы больше никогда в нее не возвращаться. Но непроходящее беспокойство, рожденное обвинениями Энтони соперника в том, что тот лжет, заставило ее пойти дальше. Если Эшли выдумал жар и не подпустил к себе доктора Харви, чтобы тот не заметил его притворства, могла ли такая же история обнаружиться и с его нежеланием показывать раны? Способен ли Эшли просто выдумать их, чтобы Элизабет и ее отец испытывали чувство вины и потакали всем его капризам? Полгода назад она даже подумать подобное не могла бы, а сейчас, отринув все правила приличия и девичью стыдливость, осторожно стянула одеяло с груди Эшли – и едва не застонала от горечи.

     Конечно, ей не доводилось видеть шрамы, оставленные звериными клыками, но она отлично помнила разодранный в клочья сюртук Эшли и кровавые полосы на сорочке кузена. Раны от подобного боя не могли зажить за какую-то неделю, даже обеззараженные лучшим британским бренди. Однако в глубокой горловине рубашки Эшли не было ни царапины, и, не побрезговав пробежаться пальцами по его бокам, Элизабет не обнаружила на ощупь ни одного хоть сколько-нибудь значимого рубца.

     Вот теперь проверку можно было считать законченной.

     Полыхая праведным гневом, Элизабет покинула спальню кузена и в полном замешательстве спустилась вниз. Прошла из холла в гостиную, потом в столовую, вернулась обратно, не зная, что теперь делать.

     Рассказать отцу? Так у него с Черити забот немерено – куда еще сверху? Пусть немного успокоится, вздохнет, прежде чем узнать о новом проступке любимого племянника.

     Броситься за Энтони? Так Сомерсет уже потонул в сумраке, и выходить в такую пору из дома, а тем более, посещать мужчину было верхом сумасбродства, поэтому любую попытку примирения пришлось отложить на завтра и надеяться, что за приближающуюся ночь не произойдет ничего плохого, несущего угрозу их отношениям. Вот только, зная Энтони, Элизабет могла опасаться и самого худшего. Например, что за ночь он окончательно разочаруется в ней – столь же несдержанной, сколь и неумной, не способной отличить правду от лжи и вынудившей его снова почувствовать себя отверженным. Или что он решит, будто она действительно нашла ему в лице Эшли замену, польстившись на красивый поступок и не желая замечать истинного благородства. Или что он возненавидит ее, поддавшись ревности и не пожелав выслушать никакие объяснения. Впрочем, что Элизабет могла сказать такого, чего не сказала еще? И во что Энтони, несомненно, должен был верить, если хотел разделить с ней жизнь и найти в этом свое счастье?

     Почему же не верил? Разве Элизабет всем своим поведением не давала понять, как он дорог ей и как она нуждается именно в нем? Разве жалела она для него хоть частичку своей души? Она отреклась от всех правил, отдаваясь Энтони без всяких сомнений, не жалея ни об одной секунде этого безрассудства и не укоряя любимого в столь же преступной несдержанности. Она изменилась до неузнаваемости, позволяя себе рядом с Энтони быть настоящей и испытывая за это к нему самую теплую признательность. Она даже научилась говорить о своей любви – невиданное дело для лишенной материнских объятий девицы – и не скупилась на признания, испытывая в них искреннюю потребность. Большего она дать не могла бы при всем своем желании. Наверное, только время способно будет убедить Энтони в преданности его избранницы. Время, наполненное самой теплой нежностью и самой пылкой страстью.

     Однако даже эти терзания не могли полностью вытравить из мыслей Элизабет недавних неприятных открытий.

     Она, несомненно, должна была взять себя в руки и никому о них не рассказывать хотя бы до того момента, пока не поговорит с Энтони. Почему-то казалось, что он знает не только ответы на ее вопросы, но и много больше – возможно, даже то, чего она не желала бы слышать и пускать в свою жизнь. Однако Элизабет и так слишком долго прятала голову в песок, позволяя Эшли обманывать себя и своих близких. Последние же его поступки вынудили ее взглянуть на кузена иначе – и ужаснуться. Как же много вся их семья позволяла ему, уверенная, что жизненные невзгоды нанесли Эшли глубокую душевную травму, которую они обязаны залечить.

     Сколь более жестока судьба была к Энтони – и какой же силой духа он обладал, чтобы преодолеть все ее испытания и остаться таким чистым, добрым и великодушным человеком! И как же Элизабет повезло, что он полюбил именно ее!

     Только бы переждать эту ночь, и тогда она докажет, что тоже его любит! Заставит поверить в это и не изводиться этой ужасной ревностью! Только вместе они сумеют избавиться от нее. Утопить в бескрайнем озере любви. И больше никогда о ней не вспоминать!

     – Лиззи...

     Осторожный голос Эмили выдернул Элизабет из размышлений, и она вдруг с удивлением поняла, что не разговаривала с сестрой чуть ли не с самого дня нападения. Случайно ли? Теперь Элизабет казалось, что совсем наоборот. Эмили была единственной, кто не проникся благодарностью к Эшли после его подвига. Возможно ли, что причиной тому была вовсе не интуиция?

     – Тебе нехорошо? Ты выглядишь... такой расстроенной...

     Элизабет привыкла делиться своими переживаниями с Черити, а не с Эмили, предпочитая старшую подругу младшей. Но давно прошли те годы, когда Эмили была несмышленой девчонкой. Нынче же она поступала куда как разумнее сестры, и Элизабет, повинуясь неизвестному чувству, неожиданно решила ей довериться.

     – Уделишь мне несколько минут? – попросила она и, дождавшись согласия Эмили, уточнила: – Только не здесь. Пойдем в спальню.

     Сестра и тут не стала возражать. Поднялась вслед за Элизабет в ее комнату, устроилась с ногами на ее кровати и, кажется, приготовилась услышать исповедь. Однако Элизабет начала совсем с другого.

     – Ты сердишься на меня?

     Эмили удивленно захлопала ресницами, но, как оказалось, удивилась не нелепости этого предположения, а догадливости старшей сестры.

     – Не могу смотреть, как ты губишь себя! – дерзко ответила она. – Эшли поставил себе целью испортить ваши отношения с мистером Ридом, а ты ему с готовностью в этом помогаешь!

     Элизабет вздохнула, признавая ее правоту. Может, еще час назад она и бросилась бы на защиту кузена, но теперь все обстояло иначе, и Эмили словно бы это почувствовала.

     – Уж не обидел ли он тебя еще раз? – озабоченно спросила она. – Если так, то я лично найду на него управу, не прибегая на этот раз к кулакам мистера Рида!

     Тот факт, что Эмили было известно о драке между Энтони и Эшли, весьма заинтересовал Элизабет, однако не так сильно, как угроза сестры в адрес их кузена.

     – Мне кажется, вы с Эшли в несколько разных весовых категориях, – заметила Элизабет, мягко вызывая сестру на откровенность.

     – Зато я не одна! – отрезала Эмили. – И за нами правда!

     Столь пафосная фраза звучала в их беседе весьма странно, однако Элизабет подавила недоумение и вместо этого постаралась наложить ее на собственные открытия.

     – Правда... – задумчиво проговорила она. – Единственная правда, которую я сейчас знаю, это та, что у Эшли нет жара и, вероятнее всего, собачьих укусов тоже нет. Если твоя правда, Эмми, сумеет объяснить мне это недоразумение, я, возможно, перестану вести себя противно твоим убеждениям.

     Эмили передернула плечами, однако без той неприязни, которой опасалась Элизабет.

     – Укусов нет, а кровь есть, Лиззи, – тем не менее весьма туманно начала она. – Знаешь, где так бывает? Где рыцари с деревянными мечами сражаются с картонными драконами и без единой царапины побеждают их? А потом просят за голову поверженного чудовища руку прекрасной принцессы?

     Элизабет вздрогнула, догадавшись, в чем именно Эмили подозревает их кузена, но не в силах поверить в подобную подлость.

     – Ты понимаешь, сколь тяжкое обвинение сейчас предъявляешь Эшли? – строго спросила она. Эмили фыркнула.

     – Джозеф предупреждал, что ты не поверишь, пока они не раздобудут доказательства, – заявила она, – но почему-то же ты усомнилась в страданиях нашего героического братца. Может, найдешь в себе смелость принять и продолжение этой истории? Вернее, ее начало.

     Элизабет в сильнейшем волнении поднялась с кровати и прошлась по комнате. Неужели об этом и говорил Энтони, когда поставил под сомнение искренность поступка Эшли? Неужели и у него были подозрения в розыгрыше им спектакля, но по какой-то причине он не стал делиться ими с Элизабет? Как сказала Эмили: в отсутствие доказательств? Выходит, он боялся, что она ему не поверит?

     И, кажется, был прав?

     Как легко Эмили согласилась с Джозефом, презрев родственные узы и без единого колебания встав на его сторону. А Элизабет привычно продолжала искать доводы в пользу Эшли, а не Энтони. Не из-за этого ли любимый не знал покоя, подозревая ее в чувствах к кузену, которых никогда не было?

     Не знавший отца, рано потерявший мать, ненавидимый и едва не забитый насмерть братом, Энтони, вероятно, не представлял, что такое настоящая семья, а потому не понимал причины, по которой Элизабет так цеплялась за родственные связи. После смерти мамы им с отцом и сестрой пришлось стать единым целым, чтобы пережить это несчастье. Когда сгинули тетя Маргарет с мужем, они приняли в свой круг Эшли, помогая ему смириться с бедой и почувствовать, что он не один в этом мире. Он тоже стал частью одного большого сердца Уиверов, и разбить его было страшно и больно. И потому Элизабет так цеплялась за любое оправдание Эшли, не желая новых потерь и боясь их принимать.

     Но если эта самая часть оказалась с червоточинкой...

     Черт с ними, с терзаниями! Элизабет должна была знать правду!

     – Какие вам нужны доказательства? – так решительно спросила она, что Эмили уставилась на сестру, как на какую-то диковинку. – Вряд ли Эшли ведет дневник, где подробно расписывает все свои злодеяния. Хотя, если хочешь, можем попробовать поискать.

     Эмили тряхнула головой, явно сомневаясь, что правильно расслышала сестру.

     – Ты... предлагаешь обыскать личные вещи Эшли? – изумленно спросила она. – И даже... составишь мне в этом компанию? Лиззи, я ушам своим не верю!

     Не желая обсуждать не самое праведное решение в своей жизни, Элизабет демонстративно посмотрела на часы.

     – У нас есть минут сорок, пока снотворное будет действовать наверняка, – предупредила она. – Потом придется оправдываться, и я очень сомневаюсь, что нам с тобой это удастся.

     Эмили соскочила с кровати и повисла у Элизабет на шее.

     – Ты чудо, Лиззи! – воскликнула она и, схватив ее за руку, поволокла сестру к комнате Эшли. По дороге кратко рассказала о встрече их кузена с возможным ловцом бродячих собак и о бесплодных на сегодняшний день попытках Джозефа найти хоть какие-то данные о том.

     – Надо просмотреть все газеты, какие найдутся у Эшли, – объясняла свой план Эмили. – Были ли там объявления от подобных охотников. Или, может, телеграмма попадется: как-то же они должны были общаться. Ну, если, конечно, такой человек действительно существовал, – немного сконфуженно добавила она.

     Элизабет одобрила идею, однако, бестолково открыв и закрыв несколько ящиков секретера Эшли, неожиданно поймала за хвост другую идею и достала с платяного шкафа коробку, где кузен хранил визитные карточки. Ему не нравилась традиция безразборного навязывания своих контактов, и потому место в его бумажнике занимали карточки лишь самых важных персон, а остальные пылились в той самой коробке, которую с определенным трудом сняла с высоты Элизабет.

     Зато ее усердие было немедленно вознаграждено, потому что на самом верху внушительной картонной стопки лежала неказистая сероватая карточка с надписью: «Т.Б. Кейн. Отлов и уничтожение животных, птиц, гадов».

     Далее был указан адрес, по которому к охотнику стоило обращаться.

     Элизабет сжала карточку в руке и возвратила коробку на прежнее место.