Глава сороковая: Доверие

*     *     *

     В себя привела едкая фраза Джозефа:

     – Ты не доверяешь ей?

     Нет, Энтони не жаловался на непонимание Элизабет, на ее предпочтение кузена и на собственную оголтелую несдержанность. Он вообще с самого возвращения из Ноблхоса не проронил ни слова и мог только догадываться, из чего Джозеф сделал подобный вывод.

     – Я не доверяю ему! – бухнул Энтони, как будто младший товарищ присутствовал при их с Элизабет ссоре и имел представление, о чем он говорит.

     Джозефа, однако, подобный ответ не смутил.

     – А выглядит так, будто ей, – заметил он, ковыряя вилкой в тарелке и не глядя на Энтони. – А она, между прочим, отказала Ходжу еще в Торквее, когда твои шансы на ее расположение не стоили и выеденного яйца!

     Энтони вздрогнул, не веря, впился в Джозефа взглядом. Тот пожал плечами, но продолжать не стал.

     Впрочем, большего Энтони и не было надо.

     Истина обрушилась снежным комом, погребя под собой и ревность, и злость, и это самое изматывающее недоверие. И оставив только понимание, что он незаслуженно – в который раз! – обидел Элизабет, да еще без всякого на то основания и в тот момент, когда она особенно нуждалась в его поддержке. Оттолкнул, отвернулся, возведя на любимую поклеп и упиваясь им, будто важнее ничего и на свете-то не было. Поддался вечным своим страхам, не пожелав разобраться и увидеть то, что было очевидно с самого начала и что даже от Джозефа не укрылось с его весьма скептическим отношением к влюбленности старшего товарища.

     Элизабет не представляла своей жизни вместе с Эшли Ходжем. Она отвергла его предложение в тот момент, когда считала Энтони женихом Ребекки и не могла доверять ему ни на йоту, в отличие от кузена, тогда еще не запятнавшего себя последующими мерзостями. Она отказала ему, не надеясь на счастье с другим, а поступив так согласно собственным ощущениям и желаниям. Она не полюбила Ходжа за многие годы, проведенные с ним под одной крышей, – по какой тогда причине Энтони решил, что какие-то несколько дней все изменят? Тем более теперь, когда Элизабет пообещала свою руку и сердце другому, – и какое право, дьявол его побери, Энтони имел сомневаться в честности мисс Уивер и крепости ее чувств?!

     Он заставил себя доесть ужин, не чувствуя ни вкуса, ни аромата подаваемых блюд. Поблагодарил за компанию Джозефа, который теперь был его единственным сотрапезником, и с трудом дыша добрался до своей комнаты. Он привык решать собственные проблемы в одиночестве и не собирался отступать от этого правила, даже если в душе бушевал девятибалльный шторм и ледяные волны страха и раскаяния накрывали с головой и забирали последний воздух.

     Сам виноват!

     Да только это и было самым уничтожающим.

     Сказать Элизабет в глаза, что она нашла себе другого героя, укорить ее прошлой ошибкой, обвинить в предательстве – как сильнее он мог ее оскорбить и обидеть? Уж лучше бы она в ответ дала ему пощечину – и то, наверное, было бы проще сейчас заставлять себя выныривать. Но Элизабет проявила поистине ангельское терпение, усмирив собственное уязвление и лишь напомнив ему о долге и его же уверениях в крепости собственных чувств. Могла ли она теперь верить поддавшемуся ревности жениху? Захочет ли она связать свою жизнь с человеком, не только не способным обуздать столь неприличное чувство, но и сомневающимся в своей избраннице? Если даже Джозеф сделал именно такой вывод, разглядит ли Элизабет за его действиями иное? Этот неистребимый страх однажды потерять ее, потому что его ангел заслуживает куда больше, чем незаконнорожденный полукровка, не умеющий управлять своими эмоциями и позволяющий себе слишком много вольностей, в очередной раз сыграл с ним злую шутку.

     Нет, Энтони не хотел думать о том, что будет, если Элизабет не простит и разорвет помолвку. Понимал, что это единственное, чего он заслуживал, но точно так же знал, что, вернув обручальное кольцо, Элизабет взамен навсегда заберет у него надежду на счастье. А он уже так ясно почувствовал, что это такое, что не представлял нового дня без верного предчувствия близкого блаженства и уверенности в собственной избранности. Элизабет подарила ему это потрясающее, никогда ранее не испытываемое ощущение, забыв обо всех его изъянах и не обращая внимания на многочисленные недостатки, а чем ей за это отплатил Энтони Рид?

     Pazzo!

     Asino*!

     Отелло недоделанный!

     Впрочем, что толку маяться? Никакие угрызения совести, никакое самоуничижение не способно было снять с него вину или хоть сколько-нибудь приблизить решение проблемы, в которую его завела собственная слабость. Был ли у него хоть один шанс заслужить прощение Элизабет? Не это холодно-показное со взглядом мимо оступившегося жениха и дежурным «не стоит беспокоиться»? А искреннее, настоящее, чтобы вновь увидеть любовь и нежность в глазах своего ангела, чтобы избавить ее даже от самых крошечных переживаний, чтобы вернуть ей прежнее лукавство и непосредственность, которые так ей шли и, кажется, позволяли чувствовать себя действительно счастливой?

     Какие слова придумать, чтобы достучаться до ее сердца – еще несколько часов назад открытого ему, а сейчас, вне всяких сомнений, вновь захлопнувшееся под тяжестью его обвинений? И хватило же дурости!..

     Слишком долго считал он себя не достойным ее внимания. Но разве могла Элизабет полюбить не стоящего этого мужчину? Если она увидела в Энтони человека, заслуживающего ее доверия и уважения, почему он до сих пор сомневался в себе и ее выборе? И портил сразу две жизни?

     Сложно, но однажды он уже сумел доказать себе и всему миру, чего стоит, поднявшись с самых низов и добившись небывалого для большинства людей успеха. Почему теперь позволяет себе сдаться, когда исполнение истинной мечты так близко? Да любые доводы в пользу того, что нанесенную им обиду невозможно простить, на деле лишь самая обычная трусость!. Энтони обещал защищать Элизабет. Обещал заботиться о ней. Обещал сделать ее счастливой – и только эти обещания имели значение! Пусть будет тяжело, пусть она из обиды насквозь пробьет ему душу – ничего, залатает! Пустится в уговоры, в объяснения, будет просить, в конце концов, – это не тот случай, когда следовало потакать гордости! Значение имел только его ангел, и Энтони, кажется, наконец вопреки всему ощутил в себе силы стать для него истинной опорой!

     Ночи вполне хватило, чтобы он придумал полсотни речей в оправдание себе, а потом просто отдался воспоминаниям о сладости последних двух с половиной месяцев, черпая из нежности и страстности их с Элизабет свиданий силы и смелость на ближайшую встречу. Энтони не собирался ее откладывать ни на одну лишнюю секунду, намереваясь выехать из Кловерхилла с рассветом и нагрянуть к Уиверам аккурат после окончания завтрака. Он готовил себя к тому, что Элизабет, возможно, не захочет его видеть и ему придется провести в Ноблхосе не один час, а возможно, нанести еще не один визит, прежде чем она сменит гнев на милость и согласится его выслушать. Он примерял на себя исключительную кротость и истинно христианское смирение – единственных безотказных помощником в сложившихся обстоятельствах, и клялся в том, что будет следить за языком, а при первой же опасности вообще онемеет – одним словом, настраивался использовать все имеющиеся в его распоряжении способы для произведения на любимую хорошего впечатления.

     И вряд ли за всеми этими заботами мог предположить, что попросту проспит назначенный для подъема час и вырвется из Морфеева царства уже ближе к полудню.

     Увидев часы, Энтони подскочил как ошпаренный. За окном моросил дождь, оправдывая столь крепкий сон хозяина Кловерхилла и намекая на несвоевременность верховой прогулки, но, чтобы остановить Энтони, нынче потребовался бы как минимум Всемирный потоп. Плеснув в лицо холодной водой, он выудил из шкафа столь нелюбимый Элизабет черный сюртук, потому что на вчерашний светлый после вчерашних же оголтелых скачек по Квантокским холмам было больно смотреть, и запретил себе думать о начавшемся с невезения дне. Уже на ходу пытаясь завязать шейный платок и чертыхаясь от каждой секунды вынужденного промедления, он снес в холле неудобно поставленный инструмент и лишь тогда заставил себя остановиться и перевести дух.

     – С лошади второй раз не навернись, – насмешливо посоветовал вышедший на шум Джозеф. – А то после истории с собакой мисс Уивер может и тебя заподозрить в симуляции.

     Если бы Энтони был сейчас способен слышать, он бы отметил поразительную осведомленность Джозефа в некоторых вопросах, но он видел перед глазами лишь оседланного Везувия и двери Ноблхоса, в которые, несмотря на все страхи, ему все же придется постучать, а потому, не удостоив младшего товарища ответом, вышел из дома. Не обращая внимания на небесные брызги, он вывел Везувия из конюшни. На пару мгновений ткнулся лбом в его морду, словно прося поддержки, потом выдохнул и вскочил в седло.

     Он все решил и не отступит. Не отпустит Элизабет, какой бы глубокой ни была ее обида на него. Пусть даже придется начинать все заново, он сумеет вернуть ее доверие и убедить в собственных неостывающих чувствах. Он должен был это сделать! Должен был вернуть своего ангела!

     Лиз...

     – Лиз!..

     Везувий едва успел забраться за ближайший к поместью холм, как с другой его стороны Энтони увидел Тайну и ее хозяйку. Они ехали не слишком уверенно, но, вне всякого сомнения, в сторону Кловерхилла.

     Сердце забилось, как сумасшедшее. Энтони дернул поводья, заставляя Везувия припустить вниз, и едва ли не на ходу спрыгнул возле Элизабет на землю. Сорвал с головы шляпу, понимая, что снова забыл все слова, и отчаянно надеясь на какое-то чудо. Поймал встревоженный взгляд темных глаз любимой. Стиснул зубы, загоняя внутрь панику.

     – Лиз!..

     – Энтони...

     Она протянула ему руки, прося помощи. Энтони не дыша снял ее с Тайны и совершенно бессовестно не сделал положенный шаг назад. Напрягся, готовясь к отпору, но Элизабет лишь задержала руки у него на шее, а следом еще и пристроила голову ему на плечо.

     Amata**!

     Неужели простила?!

     Энтони сжал ее в объятиях, едва давая дышать и чувствуя, что не может ни утихомирить сердце, ни заставить себя произнести хоть слово в оправдание. А ведь должен был, потому что не имел никакого права пользоваться ее добротой, не очистив себя от сквери несправедливых обвинений и не освободив своего ангела от незаслуженных терзаний. Но вместо этого только стискивал крепче руки и судорожно целовал ее волосы, не позволяя себе пойти дальше, пока не выполнит долг.

     – Лиз, простите меня! Я ревнивый осел, не умеющий владеть собой! Я не хотел причинить вам боль, я не имел права!.. Я помню, что Ходж ваш кузен и что я должен...

     Пресвятая Дева!..

     Элизабет не стала ни отвечать, ни дослушивать. Поднялась на цыпочки, притянула его к себе, оборвала эту надрывную исповедь сладкими оживляющими поцелуями, словно давая понять, что на самом деле важно. Энтони ответил с жадностью и пылкостью, достойными истинного итальянца, возвращая себе ощущение едва не утерянного воодушевления и отдавая взамен всю душу, чтобы только Элизабет ни на мгновение не пожалела о своем выборе и своей окрыляющей доверчивости.

     И можно ли было объяснить больше?

     – Я так по тебе скучала!

     – Ti amo da impazzire***!

     И снова – лишь обоюдное сердцебиение и такое единение, полнее которого и быть не может. Энтони понимал, что недосказал, не убедил, не рассеял все сомнения Элизабет, как должен был, но почему-то казалось, что ей сейчас нужно совсем не это. У него еще будет время разложить все по полочкам и постараться оградить любимую от произвола ее кузена, не сваливаясь в укоры и не подчиняясь ревности. А нынче они были одни во всем мире, и Энтони мог только поражаться, как целых две недели жил без ее тепла, без ее нежного взгляда, без ее дразнящих, горящих от его поцелуев губ, понимая, что они снова принадлежат ему и что Элизабет снова принадлежит ему. Земной ангел. Его удивительная невеста!

     Она неожиданно озабоченно посмотрела на него, и у Энтони екнуло сердце. Однако Элизабет только провела пальчиками по его щеке, стирая соскользнувшую с волос каплю.

     – Дождь усиливается, – расстроенно проговорила Элизабет, и это наконец отрезвило его.

     – Я совсем свихнулся! Вы же промокнете, простудитесь! Пойдемте в дом! – тут он осекся, понимая, что такой милости никак не заслужил, и сжал руки Элизабет, заглядывая ей в глаза. – Пойдемте! – умоляюще повторил он. – Пожалуйста!

     Она улыбнулась, принимая приглашение, и подозвала к себе Тайну, потому что руку ее из своей Энтони так и не выпустил. Плечом к плечу, с переплетенными пальцами, они обогнули холм, очутившись у ограды Кловерхилла. Тут Энтони заставил себя разжать руку и, взяв у Элизабет поводья, попросил ее пройти внутрь и подождать всего пару минут, пока он отведет лошадей в конюшню. Чему-то обрадовавшись, она быстро поцеловала его в щеку и легко взбежала на крыльцо. Энтони незаметно ущипнул себя, убедившись, что не спит, и поспешил на задний двор.

     --------

     *осел (ит.)

     **любимая (ит.)

     ***Я так тебя люблю! (ит.)