Глава сорок первая: Правда

     – Как вы оказались возле Кловерхилла, радость моя? В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит.

     Элизабет улыбнулась: что могло быть лучше, чем сидеть вдвоем с любимым у горящего камина, согреваясь после уличного ненастья, и ловить столь многозначительные взгляды друг друга, что и слова-то были не нужны? В такой обстановке делиться сердечными секретами казалось естественным и совсем не сложным. И Элизабет не стала скрывать правду.

     – Я должна была вас увидеть, – просто сказала она. – Мы вчера... нехорошо расстались, и я хотела вам все объяснить.

     – Вы – мне? – изумился Энтони. – Лиз, счастье мое, я с самого вашего ухода не мог придумать достойное оправдание своему поведению и не имел права надеяться на то, что вы сумеете понять...

     – Сумею, – кивнула Элизабет и протянула руку, которую он тут же с благодарностью поднес к губам. – Как Джозеф ни старался убедить меня в исключительно братских ваших чувствах к Ребекке, я умудрилась обнаружить в них достаточно нежности, чтобы потерять покой. И чтобы теперь не изображать поруганное достоинство, не ведая, что за чувство вас мучает.

     Энтони ошеломленно уставился в ее запунцовевшее лицо. Элизабет говорила, конечно, что подозревала его в обручении с Ребеккой, но ему почему-то ни разу не приходило в голову, что последовавшая за этим заблуждением обида вызвана не только оскорблением, но и ревностью. А ведь если Элизабет уже тогда была неравнодушна к нему, не стоило и сомневаться в том, какие душевные муки она испытывала. И точно так же, как Энтони, именно из-за них вспылила в момент их первой ссоры.

     – Лиз, вы... Господи, неужели вы столько времени изводили себя из-за подобной глупости? – с болью за нее воскликнул он. Элизабет пожала плечами и, не справившись со смущением, посмотрела в сторону.

     – Вы не находите, что я могу задать вам тот же вопрос? – неловко пробормотала она, и Энтони, поднявшись из кресла, привлек ее к себе, желая раз и навсегда избавить от подобных страданий. Слишком хорошо он знал, что они из себя представляют. И даже мелькнувшее на мгновение в душе торжество тут же погасло под гнетом жалости к любимой. Энтони получил неопровержимое доказательство ее чувств к себе. А внутри вместо радости плескалось сожаление о собственной слепоте и неспособности правильно понять своего ангела. – Я хоть угомонилась, когда вы привезли Ребеккиного жениха, вас же не останавливает даже наше с вами обручение. Неужели вы действительно считаете меня способной на предательство? Но как тогда можете любить?

     Энтони мотнул головой и уткнулся лицом ей в волосы.

     – Не сердитесь на меня, angelo mio, – глухо попросил он. – Я никогда не был так счастлив, как рядом с вами, и все время боюсь, что это не может быть правдой. Ищу подвох и сам все порчу. Но клянусь вам, что больше никогда не усомнюсь в вашем ко мне расположении и верности вашего большого и чистого сердца!

     Элизабет не ответила, не желая спугнуть словами трепетность момента, но всей душой отзываясь на его признания, и впитывая их, и веря им. Дождалась, когда дыхание Энтони выровняется, убедилась, что тоже овладела собой, и только потом подняла глаза. Коснулась пальцами его висков, скул, щек, осторожно поглаживая, словно бы приручая, но Энтони от этих нежностей только вновь разгорелся не хуже огня в восстановленном камине. Понимала ли она, какую власть над ним имеет? Догадывалась ли, какие сны ему снятся и как он жаждет воплотить их в реальность? Предполагала ли, что после свадьбы он ни за что не удовлетворится ролью отца семейства и сделает все, чтобы она познала истинные прелести супружеской жизни? Ее страстность, ее отзывчивость, ее сумасбродство давали Энтони надежду на жаркие ночи – но и лишали всяких сил сопротивляться ей. А уж после ссоры и столь сладкого примирения кровь в жилах бурлила без всякого застенчивости.

     – На кого вы похожи, мистер Рид? – с очаровательнейшим упреком спросила Элизабет и принялась перевязывать его шейный платок, который какой-то час назад в спешке никак не желал поддаваться Энтони. – Сразу видно, что вы закоренелый холостяк. Супруга никогда не выпустила бы вас из дома в подобном виде.

     Энтони улыбнулся, почему-то различив в этих фразах жалобу на слишком далекую свадьбу.

     – Я ждал, когда мой ангел сумеет меня полюбить, – перехватывая ее руку и снова поднося ее к губам, ответил он. – Не станете же вы упрекать меня за терпение?

     – Вы называете это терпением? – лукаво уточнила Элизабет, чувствуя, что с пальцев он перебрался на ее висок и явно намеревался проделать путь к губам. – А между тем у меня к вам несметное количество вопросов, и до окончания дождя я хочу услышать на них ответы.

     – Как бы я желал, чтобы он никогда не заканчивался, – пробормотал Энтони, уже обжигая дыханием ее губы. – И мне никогда не пришлось бы вас отпускать...

     Глаза закрылись сами. Да, Элизабет хотела его поцелуев, ничуть не насытившись теми, с которых началась их сегодняшняя встреча. Они пропустили две недели, и разве все ее вопросы не стоили этих восхитительных мгновений, когда он с такой нежностью и такой страстью присваивал ее себе, лаская, волнуя, избавляя от всех горестей и совершенно лишая благоразумия? Вряд ли, конечно, Джозеф, при всей его непосредственности, решился бы заглянуть в кабинет мистера Рида без стука, и все же... все же...

     – Энтони...

     – La mia anima, la mia felicità*, – низким голосом выговорил он. – Что вы со мной делаете! Я должен сохранять хладнокровие в вашем присутствии и выглядеть равнодушным и невозмутимым. Я не умею быть к вам равнодушным, Лиз! Я никогда в жизни не смогу быть к вам равнодушным!

     – Только попробуйте! – с трудом возвращаясь на землю, пригрозила Элизабет. – Ангел мигом превратится в демона и самым жестоким способом разъяснит вам, сколь нехорошо сводить с ума бедных провинциалок, а потом пытать их своим безразличием даже из самых благих побуждений!

     Энтони не справился с довольной улыбкой. Ее взаимность была тем слаще, чем невозможней она когда-то казалась, и так и тянуло спросить, какую же месть могла придумать для него Элизабет. Почему-то чудилось, что она говорила вовсе не об обиде, а о новом искушении, не уступить которому у него ни за что не получится.

     – А между тем я пытаюсь дать вам возможность озвучить свои бесконечно важные вопросы, – в подражание ей заметил он. – Обещаю, что мне достанет спокойствия и здравомыслия еще на четверть часа, чтобы выслушать вас, но все же советую поторопиться: ваше очарование пробивает мою броню куда быстрее, чем требуется.

     Энтони был уверен, что она поддержит его игру и ответит с не меньшим лукавством, однако Элизабет неожиданно освободилась из его объятий и, достав из лежавшей на кресле сумочки серый прямоугольник, положила его на стол. Озадаченный ее серьезностью, Энтони молча шагнул вперед и, даже не беря карточку в руки, выхватил взглядом красующуюся на ней надпись: «Т.Б. Кейн. Отлов и уничтожение животных, птиц, гадов». В секунду осознал, кому могла принадлежать такая визитка, и ошеломленно уставился на Элизабет.

     – Вы... знаете?..

     Она кивнула и в волнении прошлась по кабинету. Энтони замер у стола, не зная, с чего начать. Сотни мыслей и предположений роились в его голове, и он тщетно пытался ухватить за хвост нужный вопрос, который позволил бы ему безболезненно выяснить у любимой, что именно ей известно и что она обо всем этом думает.

     – Когда вы вчера вспылили... – стараясь перебороть одолевающие эмоции и все объяснить, проговорила Элизабет. – Ваши слова заставили меня усомниться в искренности Эшли. Я знаю, вы не стали бы обвинять человека в подобных грехах из одной лишь неприязни к нему. Значит, у вас были какие-то подозрения и, скорее всего, небезосновательные. Мне пришлось... Я, конечно, нехорошо поступила, напоив Эшли снотворным, чтобы проверить, есть ли у него жар... – тут она осеклась, увидев, что Энтони смотрит на нее с совершенно явным восхищением и столь же откровенным обожанием. Зарделась, догадываясь о причине. Он же шагнул вперед и вопреки своему обещанию заключил ее в объятия.

     – Лиз, вы чудо! – от души выдохнул он. Элизабет обхватила его за талию, приникла к груди. В конце концов, разоблачение Эшли ждало своего часа не один день. Подождет и еще несколько минут. – Я всегда знал, что вы чудо! Смогу ли я когда-нибудь оправдаться перед вами?

     – Быть может, если вы не станете от меня ничего скрывать, ни вам, ни мне не придется так часто оправдываться? – осторожно заметила она. – Я предполагаю, что вы не хотели расстраивать меня горькой правдой о кузене, и благодарна вам за заботу. Только мне куда как больнее ссориться с вами из-за непонимания, нежели с Эшли – из-за его очередных причуд.

     Энтони прижался губами к ее лбу, принимая решение. Стоило ли рассказать ей всю правду или ограничиться лишь последней гадостью Ходжа? У Энтони по-прежнему не было никаких доказательств его вины, а Элизабет, считающая кузена лишь мелким пакостником, вряд ли рассчитывала услышать, что он едва не довел ее отца до тюрьмы. Но с другой стороны – она так правильно поняла мотивы молчания Энтони, не обидевшись на него за скрытность, не укорив за неумение держать себя в руках, что грешно было сомневаться в ее способности здраво принять и новые проблемы. И потом – она опоила Ходжа снотворным и каким-то немыслимым образом раздобыла визитную карточку его помощника – нет, Элизабет не заслуживала очередной лжи. Он все ей расскажет и предложит самой решать, на чью сторону встать. И будет надеяться на ее расположение.

     – Боюсь, дело не только в причудах, Лиз, – покачал он головой, не размыкая объятий. – Если вы потребуете от меня доказательств, мне нечего будет вам предъявить. Поэтому вы вправе не поверить моим домыслам и даже обвинить меня в предвзятости, учитывая наше соперничество с мистером Ходжем...

     Элизабет прикоснулась пальцами к его губам.

     – Я поверю вам, Энтони, – твердо пообещала она. Он закрыл глаза и благодарно поцеловал ее ладонь. Потом поглубже вздохнул и бросился в бой.

     – Ходж мошенничает на скачках, – сходу бухнул он. – Устраняет конкурентов, чтобы одержать победу. Это, разумеется, не должно было бы меня задевать и не задевало до тех пор, пока...

     – Папа? – шепотом спросила Элизабет, и Энтони кивнул.

     – Мистер Уивер не попал в беду, – подтвердил он и заглянул ей в глаза, не зная, какой реакции сильнее опасаться: отторжения подобных обвинений или ужаса осознания. Однако Элизабет лишь нахмурилась и попросила продолжать. – Если он рассказал вам, что произошло, мне нечего особо добавить. Я не могу утверждать, что хвоинки тиса к его сапогам приклеил Ходж, хотя у него, несомненно, была такая возможность, потому что с той же самой вероятностью это могло произойти случайно. Я также не могу доказать, что этот самый тис попал в сено королевских скакунов с одобрения вашего кузена. Однако косвенные улики и определенные допущение, в том числе, получение мистером Ходжем выгоды не только на гонках, но и в плане немалого наследства, вынудили меня присмотреться к нему попристальнее и попытаться как-то оградить вашего отца от повторения подобных неприятностей.

     Элизабет мягко освободилась из его объятий и в волнении прошлась по кабинету. Энтони напряженно следил за ней, уверенный, что она не приняла его обвинений и теперь борется с собой, чтобы не высказать ему своего возмущения подобными нападками. Он снова сделал все не так, действительно представив преступления Ходжа одними своими выдумками. Надо было начать с мисс Диккенс и ее профессии, плавно подвести Элизабет к возможностям и желанию их пары провернуть подобные вещи и лишь потом говорить о главном. Как просто было правильно вести себя с чужими людьми. И как трудно не оступиться, когда от любой ошибки зависит собственное будущее.

     – Лиз...

     –  Я думала об этом... – расстроенно произнесла Элизабет и обернулась к Энтони. – Когда папа поделился со мной своей болью, меня долго не оставляла мысль о том, что его кто-то подставил. Я не знала, были ли у него враги среди владельцев конюшен, однако понимала, сколь сложно чужому человеку заполучить обувь конкурента так, чтобы тот ничего не заподозрил. Наверное, можно подкупить горничных в отеле, но ведь те при допросе способны выдать своего нанимателя, раскрыв таким образом всю махинацию. Вот и получалось, что это был кто-то вхожий в отцовский номер, кому он доверял и кого мог оставить на время одного. Да только... Эшли так переживал за папу, так проклинал виновника его бед, а мне слишком сильно хотелось ему верить...

     – Лиз... – снова позвал Энтони, чувствуя, как нелегко ей дается это осознание, и желая хоть немного облегчить ее страдания. Но она качнула головой.

     – Папа не перенес бы позора: я знаю, он умер бы в тюрьме, – прошептала она, и Энтони, увидев, как у нее задрожали губы, шагнул вперед и заключил своего ангела в кольцо крепких объятий. Элизабет часто задышала, стараясь справиться с собой, но былой страх и новой ужасное разочарование одолели, и она все-таки позволила слезам заслать глаза. Пусть. Энтони не разочаруется, а она у его груди чувствовала себя защищенной от всех бед и могла показать себя слабой и нуждающейся в его покровительстве. – И Эшли получил бы Ноблхос; а он мечтал о нем с самого детства. Энтони... Я говорю страшные вещи, которые еще никогда не решалась произнести вслух, и из-за этого чувствую себя предательницей. Но разве я не права? И разве не об этом вы столько времени молчали?

     Он собрал губами слезинки с ее щек. Она права: он совсем ее не знал.

     – Лиз, душа моя, не мучайте себя этой виной, – попросил он. – Даже если ваш кузен безгрешен и все произошедшее – лишь кошмарное стечение обстоятельств, вам не в чем себя упрекнуть. Вы вели себя с ним безукоризненно. А я с вашего позволения все же расскажу о всех тех фактах, что нам с Джозефом удалось собрать.

     Элизабет почему-то вцепилась в лацканы его сюртука, однако кивнула, соглашаясь. И Энтони, тщательно выбирая слова и стараясь, чтобы те не выглядели слишком обвинительно, пустился в объяснения. Начал с конца: с придуманного Ходжем нападения, где у него имелись показания мистера Хантера и доктора Харви, а также самая что ни на есть материальная визитная карточка, принесенная Элизабет. Потом напомнил, что последние скачки Ходж проиграл, связав это с его расставанием с невестой. Затем рассказал о профессии мисс Диккенс и ее отсутствии в театре в дни гонок, а также о подозрительных работниках конюшен, исчезавших после своих преступлений, словно их никогда и не было. Далее вернулся к скандалу в Аскоте, его нераскрытости и своему желанию оградить от неприятностей мистера Уивера, столь много сделавшего для него в детстве.

     – Я решил пожить какое-то время в Кловерхилле, чтобы понаблюдать за Ходжем, а заодно внушить ему мысль, что у мистера Уивера есть надежный защитник, способный вывести преступника на чистую воду, – закончил свое повествование Энтони. – Но две мили до Ноблхоса при определенных обстоятельствах могли стать камнем преткновения, и мне пришлось придумать не самый гуманный предлог для вхожести в ваш дом. Надеюсь, вы простили мне это спонтанное сватовство: ничего лучшего в тех обстоятельствах мне в голову просто не пришло.

     Элизабет посмотрела на него с удивлением, явно свидетельствующим о том, что она даже не подозревала о его игре. У Энтони невольно заныло в груди, однако он только крепче сжал руки, не собираясь отпускать от себя Элизабет, и мужественно выдержал ее взгляд, не желая больше ничего скрывать.

     – Так вот почему вы так странно себя вели, – задумчиво произнесла Элизабет, поглаживая его по сюртуку. – А я всю голову сломала, почему вы, желая стать моим женихом, не делали и шагу навстречу. Грешным делом даже заподозрила вас в нечестной игре.

     Энтони усмехнулся и в который раз поднес ее руку к губам.

     –  Я не удивлен, радость моя, – отозвался он. – Я ни в коей мере не считал себя достойным вас и, признаться, вообще был уверен, чтобы при первой же беседе вы раз и навсегда откажете мне в своем расположении. Это, однако, не помешало бы мне исправно являться в Ноблхос и находиться подле вашего отца. Я был самоуверенным болваном, Лиз, рассчитывающим сохранять рядом с вами спокойствие и рассудительность. Но действительность быстро поставила меня на место. Вы стали моим искушением, и я возненавидел себя за то, что не мог перед ним устоять. Но вы... – он глубоко вздохнул, стараясь овладеть собой. – Вы сделали меня счастливейшим человеком на свете. Я понимаю, что сейчас не самое подходящее время для таких признаний...

     – Для таких признаний не бывает неподходящего времени, – ответила Элизабет. –  Я не могу радоваться тому, что папе выпали столь суровые испытания, но как же я благодарна судьбе, что она привела вас к нам, Энтони! Где бы я искала вас в лондонских туманах? Как бы узнала, какой может быть настоящая любовь и сколько счастья способны приносить настоящие чувства? Верно говорят: нет ничего настолько плохого, что не было бы хорошим для чего-то другого. Вот и наша ссора помогла мне понять вас и обнаружить неправедную жизнь кузена.

     Энтони покачал головой и наклонился, чтобы стать еще ближе к Элизабет.

     – И все же давайте больше не ссориться, angelo mio, – глухо попросил он. – Пока я не сошел с ума, считая, что потерял вас навсегда.

     Ох уж эти голубые глаза!

     Элизабет обхватила его за шею.

     – Давайте, – так нежно прошептала она, что Энтони не оставалось ничего иного, кроме как снова приникнуть к ее губам и живо прочувствовать, насколько искренне любимая желала того же, чего и он.

     Где-то за стенами капли зимнего дождя по-прежнему стучали по подоконнику, радуя и умиротворяя, как будто сама природа была на их стороне. И все же нерешенные проблемы не позволяли целиком и полностью отдаться блаженству, и словно бы застывшая в его объятиях Элизабет заставила вернуться на грешную землю.

     – Как вы собираетесь поступить? – осторожно спросил Энтони, поглаживая ее по волосам. – Я разрушил ваш мир и вашу веру, Лиз: пожалуйста, позвольте мне хоть что-то для вас сделать!

     – Вы лишь открыли мне глаза на подлость брата, – повела плечами Элизабет, – мир же разрушил Эшли и именно ему за это отвечать. Я постараюсь быть благоразумной и последую любому вашему совету, Энтони. Если вам нужна какая-то помощь в расследовании этого дела, пожалуйста, распоряжайтесь мной без всякой скидки на ваши ко мне нежные чувства. Не уверена, конечно, что сумею принести вам пользу, но обещаю приложить все силы, чтобы выяснить истинное лицо Эшли.

     Однако Энтони покачал головой.

     – Лиз, сердце мое, я вовсе не это имел в виду. Я не желаю, чтобы из стремления доказать мне свою преданность вы шли против себя и после мучились из-за этого решения. Я лишь хочу, чтобы вы не попали в беду из-за своей искренности: уж простите, я-то знаю, как вы способны за нее бороться. Сумеете ли вы сохранять хладнокровие при общении с кузеном или мне прямо сейчас пойти к мистеру Уиверу, рассказать ему все и попросить оградить вас от общества Ходжа хотя бы до нашей свадьбы?

     Элизабет улыбнулась.

     – Я буду молчать, как рыба, – пообещала она. – Обвиню Эшли в том, что у него нет никакого жара и он просто хочет поссорить нас с вами, и обижусь так, что видеть его не смогу. Намекну про отсутствие шрамов. Думаю, он не станет рисковать и провоцировать меня на дальнейшие разоблачения. И все же мне хочется быть полезной в вашем расследовании, Энтони. Ведь речь идет о моей семье, и чем скорее вы выясните правду, тем раньше я смогу спокойно вздохнуть.

     Он смотрел на нее во все глаза. О таком союзнике, как Элизабет, можно было только мечтать, но Энтони опасался, что рано или поздно она пожалеет о своей доброте.

     – Опять сомневаетесь во мне? – по-своему поняла его молчание Элизабет, однако в ее голосе не слышалось раздражения, лишь чудесное лукавство, которому не требовалось в ответ хитрить.

     – Стараюсь придумать, как избавить вас от новых неприятностей и при этом не обидеть из самых лучших побуждений, – наполовину в шутку, наполовину всерьез признался он.

     – Это так на вас похоже, – рассмеялась Элизабет и легко коснулась его висков. – Когда придумаете, скажите. А пока мне очень хочется воспользоваться вашим замешательством в своих корыстных целях.

     У Энтони молнией прошило позвоночник. Будь он проклят, если еще хоть когда-нибудь в ней усомнится!

     – Настолько же корыстных, насколько я позволяю себе надеяться? – бархатным голосом уточнил он, и Элизабет сдавленно вздохнула.

     – Быть может, даже чуточку больше, – прошептала она и закрыла глаза...

     --------

     * Душа моя, счастье мое (ит.)