14. Оскорбление

Путь в Вальедо оказался испытанием не только для тела, но и для духа. Мне было тяжело привыкнуть к походному ритму и тряске повозки. Но это еще можно перетерпеть.

Но вот отношение… Я оказалась совершенно не готова к этому скрытому противостоянию. Думала, раз там на площади была такая поддержка, то и здесь проблем не возникнет. Ошибалась.

Дружина Ранса — закаленные, суровые мужчины приняли меня со сдержанной, ледяной враждебностью. Не все, но многие. Они не кланялись, и называли «ваша светлость» почти сквозь зубы, если я была одна без Ранса.

При моем появлении разговоры стихали, а их холодные, оценивающие, полные презрения взгляды провожали меня, словно изучая диковинное и неприятное насекомое.

Слухи из столицы, словно ядовитый дым, добрались и сюда. Я ловила обрывки тихих фраз, доносившиеся из-за палаток у костра или от всадников, едущих рядом с повозкой:

— …обвела вокруг пальца, князя… — …видел, как она на площади с принцем глаза строила? А теперь наша княгиня… — …да что она даст Вальедо? Только слабость да эти проклятые белые волосы…

Особенно мрачен был начальник личной охраны Ранса, рыжеволосый детина по имени Горн. Его взгляд, когда он смотрел на меня, был откровенно презрителен.

Он не скрывал своего мнения, что я — хитрая столичная авантюристка, которая опутала их господина чарами или шантажом, чтобы прикрыть свой позор и родить бастарда под благородным именем. Каждый раз, когда я сама без князя пыталась заговорить с кем-то из воинов, Горн оказывался рядом, и разговор мгновенно затухал под его тяжелым, неодобрительным взглядом.

Единственным, хоть и странным, убежищем от этой войны стал для меня наш общий шатер. По предварительной договоренности, ради видимости настоящих отношений, мы ночевали с князем в одном.

Но это было далеко от той близости, что была в первую ночь. Ранс приходил поздно, когда костры в лагере уже догорали и я, уставшая от дороги и тяжелых взглядов, уже лежала, завернувшись в одеяло. Он входил бесшумно, как тень, раздевался в темноте и ложился на самый край походной постели, сохраняя между нами почтительную, холодную дистанцию. Мы не разговаривали.

Но я, к своему собственному удивлению и тревоге, не могла уснуть, пока не слышала его шаги, не чувствовала, как опускается его вес на край ложа, не ловила знакомый, согревающий запах, его запах.

Поэтому я лежала, притворяясь спящей, и ждала его, а потом слушала его ровное, тяжелое дыхание и медленно уплывала в сон.

Это было мучительно и успокаивающе одновременно. В этих тихих, темных часах он был рядом. Пусть далеко. Пусть холоден. Но он был здесь, и это хоть как-то отгораживало меня от враждебного мира за стенкой шатра.

Утром меня ждало еще более сложное испытание. Дракон передавал мне свою силу через поцелуй. Но теперь это были лишь формальные, едва ощутимые прикосновения его губ. Просто процедура.

Ни капли той страсти, что горела между нами на том балконе. Затем Ранс сухо желал мне светлого утра и стремительно выходил.

Мне было тревожно. Эта скрытая война выматывала больше, чем тряска на ухабах. Я старалась держать лицо — прямая спина, спокойный взгляд, никаких эмоций. Но внутри все сжималось в комок от несправедливости и тревоги перед тем, что будет дальше.

Я не решалась жаловаться Рансу. Он и так был отстранен после того вечера на балконе. Жаловаться ему на его же людей? Это выглядело бы как слабость, как подтверждение всех их подозрений. Да и что я могла сказать? Твои люди на меня косо смотрят? Он и сам наверно все видел.

Кульминация наступила на третий день пути, когда мы остановились на привал у небольшой лесной речушки. Я отошла от лагеря, чтобы спокойно умыться и насладиться минутой одиночества без этих тяжелых взглядов и шепотков.

Нор сделать это мне не удалось. Едва я подошла к большому валуну возле воды, как услышала мужские голоса.

Там, скрытые от моих глаз, стояли Горн и двое его подручных. Они чистили сбрую и обсуждали… меня.

— …да она и на княгиню-то не тянет, — презрительно хмыкал Горн. — Тростинка бледная. И смотреть-то страшно. Наш господин из жалости, что ли, пригрел? Или она ему что пообещала? В постели, может, какие столичные штучки знает. От принца научилась…

— Слышал, она с тем принцем… — начал один из воинов.

— А кто не слышал! Господин только, как слепой и глухой, — перебил Горн. — Околдовала его… Думает, нагулянное дитя за княжеского сойдет. Да только кровь не обманешь. Говорят, дети драконьей крови…

В этот момент на мои плечи опустились тяжелые мужские руки. Я вздрогнула и повернула голову.

Ранс. Он стоял неподвижно за моей спиной и слушал. Его лицо было каменным, но в воздухе вокруг вдруг запахло грозой, сухим треском статики и раскаленным металлом. Даже шум реки стал глуше.

Он подтолкнул меня вперед и мы вышли из укрытия к ним.

Горн и его люди, почувствовав неладное, обернулись. Увидев своего господина, они замерли, оторопев на мгновение. Вся краска сбежала с лица Горна, но спустя мгновение он уже зло сощурил глаза и выпрямился во весь рост.

Ранс медленно обвел взглядом всех троих. В его глазах бушевала настоящая огненная буря, какая-то древняя, первородная ярость. Смертоносная и беспощадная.

Он видел мое побледневшее лицо, слышал каждое слово.

— Повтори, — тихо сказал Ранс, от его голоса похолодела кровь в жилах даже у меня. — Что ты сказал о моей жене, Горн?